Ледок и Вороток втащили млеча в баню Ясны, самостоятельно передвигать ногами Коряга не мог: висел на плечах дружинных, голова болталась по груди, он пускал дурацкие слюни и мычал.
— Клади на полок. Один свободен, второй останься.
Вороток, глядя на млеча, состроил рожу отвращения, аж перекосило его, и руки вперёд выпростал, мол, только не я. Ледок равнодушно пожал плечами, дескать, мне всё равно, не хочешь — иди. Ясна вручила Ледку злополучный платок.
— Отдай ему. Постучи по щекам, заставь открыть глаза и отдай.
— Бить сильно?
— Не усердствуй. Понимаю, убить его хотите, но всему своё время.
Ледок отвесил млечу пару смачных оплеух, и когда несостоявшийся насильник лениво открыл глаза, развернул плат для пущей верности. Ну плат и плат. Коряга бессмысленно таращился на кусок крашеной тканины и даже ресницей не дёрнул.
— К чему это?
Ясна обернулась.
— К Безроду хотят подобраться через тебя. Вот и думай, кто ему зла желает. Мужчина мог?
Верна уверенно кивнула.
— Мог!
— Правильно. Мог, но не в этот раз. Этот плат ему вручил не мужик. Готова?
— Сначала рыжую?
— Да.
Верна нахлобучила на голову льняные лохмы, крашенные в рыжий цвет.
— Какая же я страшная… Наверное!
— Переживёшь, — Ясна хлопнула Верну по заду, подгоняя вперёд.
Папкина дочка, мамкина любимица вздохнула, под накидкой расстегнула ворот платья, забрала углы с застёжками, как можно глубже, руками приподняла груди в вырез и шагнула к полку.
— Погляди, красавец, что у меня для тебя есть!
И развернула плат.
Коряга плотоядно улыбнулся, пустил слюни, заскрёб руками по дереву. Верна оглянулась. Ясна замотала головой.
— Не рыжая.
— Точно? Вон, гляди, ручонками засучил.
— Да что ручонками, как наша будет — из портов выпрыгнет.
— Чернявку?
— Да.
Из предбанника лицедейка вернулась уже чернявой: льняные лохмы выварили в смолке — играя бёдрами, вразвалочку подошла к млечу, наклонилась, тряхнула грудью и, чувственно растягивая слова, гортанью пропела:
— Ты мне нравишься вой, и я дарю тебе вот это.
Корягу аж на полке подбросило, он заскрипел зубами, вытаращил глаза, его перекосило на правую сторону и, совершенно обездвиженный, да к тому же связанный, млеч, едва не как змея, заелозил к краю полка.
— Гляди, гляди, аж слюной забрызгал! Держи, сверзится!
Ледок подскочил, затолкал связанного подальше. Ясна и Верна переглянулись
— Вот змея! Ох, змеюка подколодная! И что теперь делать? Искать гадину, да сюда за косу волочь?
— Уж не знаю, кого благодарить, но обойдёмся. Забыла она одну свою вещицу. В тот, последний день, на сеновале обронила. Спроворю зелье, — и, повернувшись к млечу, дурашливо пускающему слюни, погрозила пальцем. — До конца жизни будешь должен. Не расплатишься. Колоть тебе дрова бабке Ясне до скончания веку!
… Братец Догляд, как так вышло, что ты вляпался? Везут тебя за горы за моря, на съедение злым людям…
… А так и вышло. Не ходить мне по синему морю на своей ладье…
… Легко сказать! Едут по бокам трое псов, загрызут, только дёрнись…
… А иногда кажется, будто схожу с ума — в голове звучат разные голоса, да всё кричат от того, что худо им. Кричат про жар и язвы…
«Медведи» переглянулись, который раз за день. Бормочет что-то, будто говорит с кем-то, губёшки белые, еле шевелятся, шепчут без звука, крови в лице совсем нет, едет в седле почти что труп. Ещё немного, лошадь фыркать начнёт, назад коситься, на дыбки поднимется. Не любят они мертвецов.
— Перешли межу. В боянских землях, слава богам, — старший утёр испарину. — Ещё два-три дня и на месте.
— Больно жарко, Ялок, — молодой рыжий дружинный, оттянул как мог броню и подул за пазуху. — Сопреем же. Давай скинем. Уж в поту плаваю, как в речке, а?
— Нет! — жёстко отчеканил старший. — Не абы кого везём, потому мой вам приказ — ехать в бронях и оружно.
— При нём ни меча, ни ножа, — поддержал товарища долговязый Серый, может быть даже в одном росте с подсудимцем. — Зубами загрызёт?
— А ну как дружки его выручать полезут? — Ялок огладил короткую, но густую бородень. — Соображать надо!
— Какие дружки? — в голос разгоготался рыжий. — Где наши кони следы оставляют, не знает никто! Разве что птицы на небе.
— А такие, — Ялок гневно сверкнул глазами. — Молодые вы оба, да память у вас девичья. Забыли, что дружки у этого ворожбой завтракают, обедают и вечеряют, да ворожбой запивают?
Рыжий и долговязый приуныли, мрачно обменялись взглядами. Не видать нам облегчения в эту жарень! Так и будем париться в бронях. А рыжий ещё и на Ялка незаметно кивнул и пальцами показал: три-два-один…
— А своим ли делом вы, парни, заняты? Иной о княжеском медведе всю жизнь мечтает, надеть жаждет, а тут едут двое… не хочу, не буду!
— Тёмный ты, Ялок! — рыжий подмигнул приятелю: ну, я же говорил, что заведёт свою любимую песню. — Я вот надеюсь в воеводы выбиться, а для воеводы главное что?
— Что? — передразнил его старший.
— Взгляд воеводский! — и пальцем показал в небо. — Через время, да через пространство! Где ждать беды, а где в лёгкую пройдёт.
