— А Черноглаза куда свела? Я видел.
— Щёлк попросил. Чтобы купцы не забрели, куда не следует.
— Ну, дальше Черноглаза не пройдут. Он как гавкнет, так со страху в порты…
— Спи.
В скупом пламеньке светоча навощённое солнце на стене подмигивало одним глазом, тем, в котором плескался отраженный огонёк. Мальчишки сопели: Жарик слышно, время от времени поджимаясь в калачик и распускаясь, а Снежок умиротворённо, с пузырями. Скоро младший проснётся, есть потребует. А вставай-ка, красота, да сходи вымойся. Жарень такая стоит, что только этим двоим всё равно. Верна встала со скамьи, потянулась, ровно кошка, и выскользнула из дому.
Пса нет. Свели куда-то. Это Коряга понял отчётливо. Скрючившись в три погибели, млеч стоял под раскрытым окном, и пока она говорила, его трясло так, что по хребтине скатывалось и в рёбра отдавало, а когда прошла близ окна и сквознячком её пряный аромат швырнуло наружу, да прямо в нос, он с трудом удержал в груди рёв. Вот честное слово, когда в глазах пляшут разноцветные круги и звёзды, даже не понять, ночь на дворе или день, а в ушах гудит так, что морским раковинам только со стыда удавиться. И, наверное, кто-то трезвый, с разорванной щекой и злющим взглядом что-то орёт в голове, срывает голос, но что ты услышишь за тем неумолчным гулом, который есть стыдобище для морских раковин, и кажется сердце подскочило и в горле стучит — ни сглотнуть, ни вдохнуть.
Верна выскочила со светочем на порог, и млечу ровно под дых заехали. Она… она… длинноногая, грудастая, в теле, жаркая, пахучая: летний зной целый день вытапливал её помаленьку, она и ходит по двору, будто ведунья из старых-старых преданий, и ровно плетью по носу стегает — аж до судорог. Всё будет… потом… скоро, но сначала навалиться на неё, сорвать одежду и влезть носом в подмышку, а когда гудящую голову сорвёт к Злобожьей матери, и укатится она в ночь, беззвучно бормоча слова предупреждения, и некто безголовый звездой распялит под собой эту породистую сучку, хозяюшка, наверное, сдохнет. От удовольствия.
Чуть в стороне от дома, почти на самой границе поляны и леса Сивый устроил летнюю купальню. Утром ведро наполняется водой из крохотного ключика, поднимается на длинный шест, и целый день вода греется, нежится на солнце, а вечером знай себе наматывай верёвку на вороток, вроде колодезного, только поменьше, опрокидывай ведёрко помаленьку. У самой купальни Верна забрала из крытого домика, вроде скворечника, жменьку перемолотого пенника, ушла за густые, непроглядные кусты, сбросила платье, и уже собралась было взяться за рукоять ворота, как некто, неслышный, ровно уж, и могучий, будто медведь, возник за спиной и, облапив рот, прошептал, водя носом по шее:
— Не так быстро, милая. Потом помоешься.
Ровно смолой ты обмазан, а в тебя дурака светочем ткнули — вспыхнул скорее молнии на небе. Одной рукой закрыл ей рот, второй… обнял за живот, прямо под тяжёлой грудью, а живот, зараза, у неё плоский, пупок выпуклый, а зад — так получилось — прижал к чреслам, и гори-полыхай, сотник млечского князя, вон умная голова покатилась, глаза страшные сделала, стращает, пугает, только нечем тебе, соколик, больше думать. Передвинул руку повыше, на грудь… Вот ведь тварь, сволота… сосок такой, аж руку тряхнуло и дрожь от плеча по телу пронеслась и в озноб швырнуло с испариной — здоровенный, не закрыть пальцами, будто сливу дичку держишь.
А потом неожиданно она лизнула тебе пальцы, руками жадно зашарила по портам и задышала так, что поди пойми, она дышит или стонет, мало колени не подгибаются.
— Ааи ай.
— Что?
— Ааи ай.
Говорить дай. Ладонь отлепил лишь на самую чуточку, только воздуху пустить. Листок не пролез бы.
— Услышу что-то громче шёпота, шею сверну!
— Ты один? Друзья-болтуны поблизости есть?
— Тебе-то что?
— Лишь бы не трепались. У меня дети и мне здесь жить.
Руками жадно по паху шарила, потом собственные булки раздвинула, Коряжье бедро поймала в горячую ложбину, задом сыграла так, что млеч дышать забыл, потом спиной прижалась, мало не растеклась, ногу завела назад и щиколоткой икру погладила. И задышала так, что млеч прикрыл ей рот как раньше.
— Тише!
Кивнула, жадно облизнула руку. Коряга ослабил захват, пустил воздуху под ладонь.
— Муж паскуда, тварь холодная! Хоть бы слово доброе сказал! Бьюсь, разбиваюсь, согреваю — кусок льда. И сейчас ты меня возьмешь! И не стыди! Я местных знаю, а ты не здешний.
Коряга дышать перестал. Даже так?
— Чего замер? Откажешься, я подниму ор!
— Тише, дура!
— Сам дурак! Не здесь! Дети дома! Давай, сладкий, бери меня на руки, да чтобы не сбежала держи крепче!
