«Рядом с этим социальным контрастом тупого свинства и высочайшего революционного идеализма, – мы можем нередко наблюдать психические контрасты в одной и той же голове, в одном и том же сознании».
«Происходит это оттого, что разные области человеческого сознания изменяются и перерабатываются вовсе не параллельно и не одновременно».
Не напрасно продатированы эти, простые как линейка, строки ясной головы. И много понимания дадут они тому, кто захотел бы разобраться, как в залпах передовой противолефовской линии (Сосновский и Дубовский в Правде, Альфред в Известиях, Лебедев-Полянский в Под Знаменем Марксизма), так и в обозной балалайке, которая варит эстетический рассольник на приличном расстоянии от схватки, делая вид что Лефа вовсе нет и выпевая старые замшелые романсы на темы о вечной красоте, душе, вдохновении и пресловутом совершенно скособочившемся в мозгах «содержании».
Посмотрим:
Первый бризантный снаряд вылетел из чернильницы Сосновского. О нем особо.
И все-таки о статье Сосновского вспоминалось как о чем-то светлом и радостном, когда из подвала Известий потянуло Альфредом, наворотившим полтысячи ни в каком логическом между собою контакте не находящихся строк. – «Поэзия фабрики или фабрика поэзии» (Известия, 10/VI 23 г.).
Мы раньше думали, что Альфред романсы в Травиате поет, а он оказывается и против ЛЕФА выступает, да и как!
Начав с кряхтения по добром старом времени, когда он в 1892 г. влюбился в Лешковскую: (ах, как интересно) «Хорошее (видите ли) было время», и сославшись на свои гимназические «марксячьи изыскания», он последовательно обрушивается на оркестр без дирижера, действующий без «сродства душ», на Мейерхольдовскую акробатику в «Земле Дыбом» (то ли дело Малый да не теперешний, а доброго старого времени) и, наконец, запыхавшись, сваливается на згара-амбу. В одну кучу летят и ЛЕФ и беспредметники, и ничевоки, и эго-футуристы, и имажинисты. Слуховая трубка потеряна и мамы от папы уже отличить нельзя. Альфред рассыпался и не может себя сложить, не то что в человека, а даже в кучку. Как это напоминает салонную даму доброго старого времени, котораявсе левее себя называла бунтовщиками: ах, эти эсеры, кадеты, меньшевики, большевики, анархисты, ах!
Единственный способ для Альфреда – удрать в 1892 год и там сделать очередное открытие: – ба! да ведь нынешние левые это те же декаденты 80-ых годов. Помню, помню! Еще воспевали «усталые души», «мертвые листья»…
Папаша, перекреститесь! Где вы в ЛЕФЕ усталые души видели? Какое там! Войдя в раж, понесся так, что теперь за ним хоть пятьсот строк скачи – не доскачешь.
Что ныне за молодежь, негодует Альфред. Подавай ей «поэзию октября», «коллективизм», «юродства ЛЕФА», «симфонию фабрик и заводов». Подождите детки, не рыпайтесь! Когда продвинемся от революции, будет ясна преспектива (в роде как из 1923 года в 1892 год) и придет «великий поэт», который все опишет.
По дороге с ЛЕФОМ Альфред шлепает и иные коллективы поэтов (читай пролетарских), ибо о ком же, как не о них, гремит он, говоря о «кружках поэтов» и «сборниках с многочисленными кружковыми фамилиями». И – добалтывается до перепуга «развелось поэтов не по призванию, а по профессии»… Какой ужас! «Не достает разве еще профсоюза поэтов». Альфред, дайте ваше ухо, мы вам скажем: «Профсоюз поэтов есть». Какой ужас!
Дальше – о разнице между гением и талантом, об отсутствии в ЛЕФЕ искры божьей. (Очень рады обойтись без небесных продуктов.) Еще дальше – попытка критиковать левых убийственными (для Альфреда) аналогиями с анархистами, универсалистами и натуралистами-самоучками, которые к тому же, по отсутствию слуховой трубки, названы – первые интернационалистами, а вторые – журналистами. Крепко обоврался Альфред, приписав Чужаку какой-то рассказ в ЛЕФЕ; видимо ЛЕФА не читал, а Чужака с Бриком по полемике в Известиях перепутал. Разбери их, который Брик, который Чужак! Оба на «к» кончаются. Мало того, решительно благоуханное барство ощутилось в презрительных Альфрединых словах: «не поэт, а сапожник». С каких это пор честное слово «сапожник» стало ругательным в Известиях?!.
И наконец, добредя до «искры божией» которая «несоизмерима, невесома и иррациональна» (свят! свят! свят!) – Альфред безнадежно запутывается еще в двух альфредах: Альфреде де-Мюссе и Альфреде де-Виньи. И кончает дружеским поплечуханием Пушкину гордый Альфред де Известий, разлива 1892 г.
