Справка: Когда Альфред поставил точку после 500-ой строки своей згара-амбы (извиняюсь перед Каменской згара-амбой) Пушкин слез с цоколя на Твербуле и придя в редакцию ЛЕФА долго плакал чугунными слезами о том, что есть еще альфреды на земле.
А после точки (мозги-то скачут), сцепляя в сноске фразы по принципу «мама купила лампу, но мопс не носит штанов, а кстати сказать Альфред пишет статью, но между прочим в Италии футуристы ходят с фашистами, а поэтому туда им и дорога» (кому? вероятно – лампе и маме, и мопсу, и Альфреду, и фашистам, исамой статье) – вдруг после экскурсии по поэзии «усталых душ и мертвых листьев» выпаливает:
«только недоразумением мы можем об'яснить то, что такие люди, как Маяковский занимаются у нас этим делом».
Какие это такие, как Маяковский? Очень хорошие, что ли? Мы то знаем, какой такой Маяковский. Маяковский – ЛЕФ. А Альфред, повидимому, не совсем это знает. Что – это? Да то самое!
Где это у нас? Ага, приятно! В тех же Известиях этажом выше Альфрединого подвала.
Каким таким-этим делом. Гнилыми листьями? Альфред! За один гнилой лист, найденный у Маяковского, ЛЕФ платит руп. А вот от Альфрединых подвалов так любой лист, даже и композитор, загниет немедленно.
А со страниц Красной Нивы (N 22) нежданный-негаданный тявк Городецкого.
«Нашим опоязам, корпящим над выдуманным языком левого фронта, давно бы пора сделать филологическое обследование Демьяновского вклада в литературу». Откуда это? Не тот ли это самый Городецкий, который буквально на днях еще ухаживал за мертвым Хлебниковым (заумником) и мечтал о журнале Левого Фронта с припевкой «и я, и я!» А теперь в припрыжку за лефогрызами тоже кричит «и я!.. и я!» Один взяв Пушкина за ноги, пытается бить им ЛЕФ. Другой делает тоже, уцепив Демьяна. Бедный Демьян!
С электрических фортов «Печати и Революции», сего ковчега самым радушным образом об'единяющего все точки зрения в одно сплошное многоточие, – раздается выстрел лефовского полусотрудника центрифугиста Боброва: о Буке русской поэзии (книга со статьей Третьякова и др. о Крученых).
В рецензии Боброва залежей благомудрия сплошная курская аномалия.
Во-первых, Третьяков увлекается Крученыхом и заумью, ибо она ему в новинку. Здравствуйте, Бобров! Третьяков уже в 1913 году был с новым искусством, когда Бобров еще и не собирался своим центрифугическим боком прильнуть к железным сосцам футуризма, что было сделано лишь в 1916 году.
Дальше – футуризм в собственном смысле – история вчерашнего дня. (Что это за собственный смысл и куда девалась диалектическая эволюция футуризма. Или Бобров впал в альфредизм и тоже думает угощать окрошкой из ничевоков, беспредметников и имажинистов. А он критик и порой не плохой).
«Примат содержания», «болтовня о форме», «заведенная еще символистами». Опять безнадежно-обывательское: форма и содержание, сарочка и бернарочка, душа и тело. Когда этим грешат не спецы, это просто смешно, но когда критик-исследователь начинает утверждать, что формальный поиск – экзерцис, потребность в которомневелика, и в доказательство ссылается на Толстого «у которого словечек найдется всего с дюжину» и они «терпимы но не более», становится жалко, зачем пишутся работы по фонетике и ритмике и прочих (экзерцисах), когда даже у критиков достаточно заскочить одной пружинке в голове, чтобы галопом понеслось беззаветное мракобесие.
Дальше – «Крученых законченный образец бездарности».
Есть прием (по Достоевскому), зная за собой грех, находить его в других и кричать об этом. Помните, поэт Бобров, нас интересует не бездарность или даровитость – Крученых, а его реальные работы, методы и результаты. Для кого дыр-бул-щыл – эпоха прорыва фонетических шаблонов, а для кого просто удобный предлог потрунить.
«Поэты вышедшие из футуризма в публику» – что за противопоставление, и какую такую «публику». Маяковский, Пастернак, Асеев или просто отказались от формы для формы (как Маяковский) или никогда ею и не занимались (последние два).
Был опрошен Асеев и заявил, что формой он таки-да занимался и занимается и из футуризма в публику не выходил, ибо все время работает в этой самой публике.
«Только люди очень отставшие от современности могут теперь пропогандировать форму».
Если «плевать на форму, долой знание материала твоего мастерства и умение его обрабатывать» – это, по Боброву, последняя мода современности, то должен в этом усумниться. Параллельно граниту науки, грызомому молодежью, грызется и будет грызться гранит искусства. И конечно в беспредметной и скучной злобе будут грызться с Лефом все сегодняшние «наплеваки» из ордена «охраны мертвецов», которые орут: чего там, брось строить, бери как есть! Нет. Временным жильем пролетариату может быть и особняк, но для пролетариата особников строить не станем, а будем готовить бетон, рельсы, стекло и чертежи для дома – комуны.
