Легенда. Герои Урании полностью

По её прикидкам, ехали уже часа три. Солнце поднялось над волнистой линией горизонта на две ладони и вовсю заливало окрестности щедрым летним теплом. Бескрайние поля золотились, как львиная грива, в вышине весёлыми стрелами проносились ласточки. Далёкие белые башни замка, казалось, вовсе и не думали приближаться. Два тяжело гружённых воза всё тащились и тащились по разбитой дороге, огибая новые и новые колосящиеся поля. Алисе представлялось, что едут они по ободу огромного колеса, в то время как город располагался в самом его центре, как бы в ступице.

– Долго еще, Пахма? – спросила она, обмахиваясь пучком свекольной ботвы. Стало по-настоящему жарко, и в новом шерстяном платье, подаренном заботливой Мотрусей, Алиса сопрела. Косынку она спустила на плечи.

– Не-е, недалече. Ещё вона на тот пригорок, а там уже речка Вертишейка, что в Нерву впадает. Как через мост переедем, энто, стало быть, Замостье, а потом и совсем рукою подать.

Пахма глянул из-под ладони на солнышко, почмокал коренной лошадке и лениво стегнул её вожжами. Та прянула мохнатым ухом, но неторопливого шага своего не ускорила.

Маюта, уморённый пеклом, на своём облучке совсем уже клевал носом. Огромная шапка (видать, братнина) сползла ему на глаза и ежесекундно грозила свалиться под копыта пристяжной, идущей сбоку хомута.

– Эй, добрый молодец! Спишь? Или уже по дому заскучал?

Мальчонка мигом подобрался, поправил шапку и обернулся к Алисе. Удивительные глаза его светло сверкали на чёрном от дорожной пыли лице.

– Не-а, не сплю! Морок привиделся, госпожа: будто бы имею я от вас награду многоценную за службу верную, всяко золота, брыльянтов на тыщи семериков…

Девушка засмеялась.

– Жизнь покажет. А что бы ты делал со всем этим богатством? – спросила она, желая проверить спутника.

Маюта сладко зажмурился.

– Перво-наперво куплю пряников себе медовых… целый мешок… или два. Потом кафтан парчовый, коня да саблю острую, каменьями изукрашенную, будто у барина какого… – Тут он спохватился. – Не, сперва подарков отошлю домой: батюшке – механизму такую, чтобы дым через воду пропускать, как у Огненных лордов; матушке – украшенья из лалов да яхонтов; бабушке – чашку фарфоровую с расписными птицами; братам – по сахарной голове да чарке водки, а меньшим каждому петуха леденцового.

Алиса представила себе всё почтенное семейство: Васяту с кальяном, Мотрусю в драгоценностях, старуху Дормидонду с чашкой и остальных домочадцев – и расхохоталась неудержимо.

Маюта вовсе не обиделся, присоединившись к её смеху.

– Во веселье-то пойдёт, а? Авось, никого не обижу!

Алиса вытерла слёзы.

– Ну, дружок, об этом мы поговорим позже, а пока я могу только посоветовать тебе заняться своей речью. Знаешь ли, все эти «эвона» да «вона», «авось» да «небось»… Не хочешь же ты, чтобы в городе я краснела за своего доверенного слугу? Пожалуй, и чужие пажи станут смеяться.

Мальчик вмиг сделался серьёзен и бледен:

– Так я им тогда… оне у меня тогда… – он сжал кулачок и взмахнул им в опасной близости от кирпичного лица Пахмы Игралика, невозмутимо дымящего трубочкой. – Что же энто… госпожа Алиса…

Он шмыгнул носом, утёрся и отвернулся прочь. Некоторое время проехали в молчании.

– А вы… вы поможете мне, госпожа Алиса? – не выдержал Маюта. – Мне очень охота научиться… говорить покрасивше.

– Прежде всего, не «покрасивше», а «красивее»… ну, а учение пойдёт лучше, если я буду просто поправлять тебя, а ты станешь прилежно запоминать. Согласен?

– А то! – Маюта просиял. – Памятью-то Бог не обидел, небось! Память у меня лошадиная!

– Отлично. Но почему память – и вдруг «лошадиная»?

– А потому как лошадь никогда ничего не забывает, прям до самой еёной смерти.

Так, болтая о том, о сём и попутно играя «в школу», они оставили за спиной ещё часть пути. Пахма больше молчал, попыхивая, говорил лишь тогда, когда к нему непосредственно обращались.

– Дядька Игралик, а правду сказывают, что у Старопечек будто бы деревяшек видали?

– Могабыть, правду… а могабыть, и брешут.

– Вот бы хотя недолго поглядеть!

– Что это за «деревяшки» такие, Пахма? – полюбопытствовала Алиса, щурясь на немилосердное солнце.

– По-учёному называют «дендравы». Ну, дерева такие ходячие.