– Вот что, девица. Полезай к нам. Не надобно тебе тут стоять. Прогневается Далай-море. Или еще кто из богов.
Глупый рыбак. Не знает,
– Не прогневается. А если и случится – я успокою, – собственный голос Ей показался неприятным, будто мелкие камушки визгливо царапают дно ручья. Но лица рыбаков при этом посветлели, а у младшего появилось такое выражение, словно он очень хочет что-то спросить. Только Ей пока нечего сказать.
– Не дури, девица, – старший потоптался в колыбели, пытаясь встать тверже, и протянул Ей щербатую мозолистую руку. Улыбнувшись, Она легко оттолкнулась от шелковой воды и перемахнула через борт. В кожу ступней тут же вцепились острые занозы, щекотные перышки и пылинки, раздражая сверх всякой меры. Она скукожила ступни, пытаясь как можно меньше касаться досок. Надолго замереть не получилось – Она потеряла равновесие и чуть было не навернулась за борт. На ладони Далай-моря стоять было куда приятней и спокойней, ведь колыбель младшая дочь Йаарви не жалела – раскачивала ее на волнах, грозя опрокинуть.
– Ну-ну, стой смирно.
Ее завернули в колючую рогожу, сунули чашку с кислой от жары водой. Старший рыбак снова позвал Туули, и колыбель стремительно понеслась к дымчатой полоске суши, от которой раздавался едва различимый шум. Должно быть, там находились Чертоги рыбаков.
– Как звать тебя? – усатый пристроился к Ней поближе, пока отец вязал узлы на веревках, которые правили полотнищем. Бечевка в его пальцах изгибалась словно юркий ужик, сворачиваясь в сложные узоры, и Она засмотрелась. Поистине, старший рыбак происходил от великих
– Батьку моего звать Хева, и меня тож. Маменька жалеет, что спросила совета у бати, как наречь меня. Говорит, теперь на ее окрик являются два дурня, вместо одного.
– Ты за себя говори. Надо было у дворового пса спросить. Да только смеху у соседей было – сын Гавка, – Хева-отец не смотрел в их сторону, бурча слова себе под нос, но Она поняла, что тот не злится, скорее, привык учить сына правде жизни. Но тот не слушал. Мудрых не всем дано понять.
– Уж лучше бы звали и так, – Хева-сын притерся к Ней еще ближе и зашептал прямо в ухо, – А то так меня зовут просто Хевкин, как кожух для снастей.
Она почти ничего поняла из яростного шепота, только думала о том, насколько неприятна может быть чужая слюна. Хуже склизкой брогги с ее влажными перепончатыми лапами, севшей на плечо. Ее передернуло, и для себя Она решила, что Хева-отец нравится ей больше. Тот отвлекся от полотнища, которое направлял по ветру двумя прочными на вид веревками, закрепленными по углам ткани.
– Свое имя скажешь или нет, девица?
Точно! Ее имя. Еще одна загадка для ее пустого ума. Она почувствовала странную усталость от того, что целое море знаний были недоступны, будто покрытые пеленой многолетнего забвения. Даже такая важная вещь, как собственное имя.
Она наморщила лоб в попытке вытащить из омута капризной памяти хоть что-то полезное, не бессмысленные образы, которые сообщали Ей только о пережитом много лет назад. Вот, к примеру.
Был холод дождя, стук капели, ворчание влажной хвои. И жар пугающего пламени, почему-то заключенного в каменный короб внутри человеческого жилища, покой деревянных половиц, радость от искусных костяных игрушек.
А был еще голос. Родной и далекий.
Воспоминание свербило в голове неприятной щекоткой, скорее всего, в тот день она испытывала досаду, гнев. Должно быть, тот, кто говорил с Ней, издевался, пользуясь своим высоким положением, чему Йаарви никогда не учил своих детей. Хева-отец быстро бы воспитал в том наглеце уважение…
Но все это было неважно. Голос из прошлого, пусть и глумливый, помог Ей.
– Мея.
– Прям как нашу зеленщицу! Ух и жирная она, как корова, – голова Хевы-сына сначала звонко стукнулась затылком о крепкую ладонь отца, а затем лбом о борт колыбели. Мее – ах, как чуднo думать о своем имени – было не жаль глупца. Мудрые нередко передавали свой опыт строгими наказаниями, и их нельзя в этом винить. Оплошай бы сама Мея, она бы с радостью приняла воздаяние.
Они продолжали скользить по Далай-морю еще немного времени – Ша едва-едва сдвинулась по небу, когда впереди показался водный вал. Не слишком высокий, но бурлящий и гневливый. Опасный. Мея осмотрела колыбель – Хева-отец называл ее лодкой – и побоялась, что та может не выдержать встречи с морским уступом.
