При входе в долину показались сарацины и с криком «Аллах!» бросились на франков. Бой завязался ожесточенный; сарацинов было в десять раз больше франков, но что могли сделать маленькие тщедушные сарацины против великанов гуннов, мечи которых направо и налево рубили неприятеля! Через некоторое время сарацины дрогнули и были обращены в бегство.
Смолк шум битвы, и герои вздохнули свободнее. Однако Марсилий не успокоился и, собрав все свое войско, решил еще раз напасть на врага, но сразу с двух сторон. Силы его теперь были в сто раз больше немногочисленного отряда, расположившегося в Ронсевальской долине под начальством Роланда. Что могли значить при этом бесконечном численном превосходстве отвага и храбрость христианских рыцарей? Целые горы трупов набросали вокруг себя рыцари, но враг прибывал все больше и больше.
Тогда Роланд схватил свой рог Олифант и так затрубил в него, что ужас охватил врагов, и битва на минуту приостановилась. Теперь оставалось лишь несколько рыцарей, но и те были окружены тысячами. Роланд еще раз затрубил так, что жилы лопнули у него на шее, и в ответ издали послышались звуки франкских труб.
Крик «Император Карл приближается» заставил сарацинов затрепетать и обратиться в бегство. На поле битвы оставались только архиепископ Турпин и Роланд, оба настолько тяжело раненые, что их минуты уже были сочтены.
— Кого Бог любит, того Он призывает к себе, — сказал архиепископ, пожимая руку Роланду. — Я чувствую, что пробил мой последний час. Прощай, Роланд! Да благословит Бог нашего дорогого императора Карла!
С этими словами он испустил дух.
— Прощай, — промолвил ему в ответ Роланд. — Я тоже чувствую, что скоро должен последовать за тобою.
Он медленно и с трудом потащился к выходу долины, но не дошел и тяжело повалился на землю. В это время поднялся тяжело израненный сарацин. Он узнал героя и, собрав остаток последних сил, подошел, чтобы заколоть его, но тут Роланд открыл глаза и, поняв замысел убийцы, ударил его рогом по голове, так что и голова, и рог разлетелись вдребезги.
— Это был твой последний подвиг, мой Олифант, — проговорил умирающий герой. — А теперь пришла твоя очередь, мой дорогой Дурандаль, — ни один язычник не осквернит тебя своим прикосновением.
Он решил сломать меч и ударил им об скалу, но силы его оставили, и он упал бездыханный на землю.
Император Карл успел уже довольно далеко отойти от Ронсевальской долины, но, услышав громкий звук Олифанта, понял, что его любимый рыцарь Роланд находится в смертельной опасности. Он немедленно же повернул обратно, но как ни торопился, пришел все-таки слишком поздно. Они не нашли ничего, кроме груды тел сарацинов и франков, ничего, кроме мертвых лошадей и сломанного оружия: враг пропал.
Громкие крики огласили кровавое поле, так как всех самых сильных героев нашли мертвыми и, наконец, самого Роланда. Сильно потрясенный император сошел с коня и обхватил голову своего любимого племянника. Прошло немало времени, прежде чем он поборол в себе душевную боль. Затем он вперил свой орлиный взор в Генелона, приказал заковать его в цепи и отвести в Аахен.
Для погребения мертвых Карл оставил небольшой отряд в Ронсевале и только тела убитых паладинов приказал взять с собой на родину; сам же со всем войском отправился нагонять сарацинов, которых совершенно уничтожил и сломил все их могущество.
Битва в Ронсевальской долине произошла 15 августа 778 года. Приведенный же нами рассказ заимствован отчасти из королевских летописей, отчасти из книги Эйнгарда «Жизнь Карла Великого». По арабским же версиям, сами мусульмане позвали Карла в Испанию и затем напали на арьергард, когда франки покинули арабскую территорию. Вернее же всего новейшее предположение, что нападающей стороной были не мусульмане, а баски, которым были известны все горные тропинки.
Как бы там ни было, но это трагическое происшествие подействовало угнетающе на короля. Полуофициальные летописи, составленные немного спустя после того случая и, по всей вероятности, при личном участии Карла, заканчиваются следующими словами: «Память об этой ране изгладила почти совершенно в сердце короля наслаждение победой в Испании». Можно подумать, что эта фраза продиктована самим императором: она резко отличается своим интимным характером от обыкновенной сухости летописей. И кто другой, кроме Карла, мог знать сокровенные чувства его великого сердца?
