Парадоксальным образом, так было закончено дело, начатое еще погромщиками начала века. Еврейские общины Восточной Европы, просуществовавшие многие сотни лет, окончательно обезлюдели. Зато по пыльным улицам маленьких полупустынных городков с тяжелыми клеенчатыми сумками стали бродить старики, пережившие Катастрофу, а им вслед улюлюкала толпа, считавшая себя истинными евреями. Однако без пищи духовной новые граждане не остались: из обещанного изобилия молока и меда изобильными оказались только пропагандистские брошюрки и газеты. В брошюрках, написанных на ломаном русском, раввины – из числа бывших комсомольских активистов – рассказывали о духовном превосходстве еврейского народа. В газетах же политические аналитики, переквалифицировавшиеся из советских инженеров и заводских технологов, отчаявшиеся и озлобленные гуманитарии и самопровозглашенные религиозные учителя со страстью объясняли иммигрантам, что во всем открывшемся море их человеческой беды виновато некое бесформенное и обобщенное единство под названием «арабы». Эти таинственные и страшные арабы, которые прятались так хорошо, что в большинстве городов их удавалось увидеть только на рынке или где-нибудь в подсобке – в качестве таких же бесправных рабочих, – ежеминутно мечтали уничтожить маленькую еврейскую страну с ее новыми гражданами. Как объясняли газеты, именно эти арабы и были ответственны за политический хаос и юридическое бесправие, за эксплуатацию, ежедневные унижения и самодовольный повседневный обман – и, разумеется, за нищету. Впрочем, в Хайфе все обстояло несколько иначе, поскольку «арабы» здесь жили почти повсюду.
Именно так в Хайфе оказалась – а точнее, родилась – девочка Лена – в районе Адар, чье название когда-то переводилось как «Великолепие Кармеля», но к тому моменту уже ставшем вполне трущобным – на одной площадке с арабской семьей, в доме напротив гастронома и борделя. На самом деле, родители назвали ее на ивритский манер «Илана», но, обнаружив, что и «русские», и «местные» прекрасно знают, что Илана – это замаскированная Лена и именно так к ней и обращаются, она решила не играть в игру, в которую невозможно выиграть, и переименовала себя в Лену.
Было уже довольно поздно. «Куда пошла? – спросила ее мама. – Не можешь встретить Новый год нормально с семьей? Твоя сестра, пока не вышла замуж, непонятно где не шлялась. Тем более в Новый год». – «Я ненадолго», – ответила Лена и начала завязывать шнурки. «Нет чтоб помочь матери, – рявкнула мама, поворачиваясь назад к салатам, – не ребенок, а проклятие какое-то». Лена закрыла дверь и спустилась по облезлой лестнице. Они договорились встретиться на углу Бальфура и Герцля; их обоих она ненавидела, потому что их проходили в школе. Было очень холодно, хотя и не так, как, наверное, бывает в России, когда на Новый год ее показывают по русскому телевизору; и Лена поглубже завернулась в куртку. На углу Герцля уже стояли три девочки и два парня; пытаясь согреться, они прыгали и обжимались, а парни курили в кулак, как в фильмах. «Хочешь пива?» – спросил Алекс, протягивая бутылку; и она отхлебнула из горла. «Блять, – сказал Серый, – ни одной свободной хаты; у всех предки окопались, как сирийцы на Хермоне. Не жизнь, а просто пиздец какой-то». Он был уже пьяный; отхлебнул пива и сплюнул на тротуар. Рыжая тоже успела где-то набраться. Все было противно, как обычно, но ничего другого, разумеется, и не могло быть. И всяко – так было лучше, чем дома. Потом подошли еще трое.
«Все, поплыли, – сказала Ира, – заебалась уже здесь отсвечивать». Они повернули налево на улицу Герцля, которую в очередной раз зачем-то перекопали, и в бесформенном потоке других таких же компаний медленно пошли в сторону Немецкой слободы, отхлебывая вино и пиво. На ходу Алекс, как всегда, попытался Лену полапать, но она привычно увернулась. Дойдя до конца Герцля, они вышли к тому месту, где когда-то был фонтан и где стояла почта, которую в последнюю войну разбило ливанскими ракетами, и стали спускаться по улице, про которую Лена знала, что она называется Шаббтай Леви. Этого Шаббтая в школе не проходили, и поэтому особой ненависти к нему она не испытывала. «А здесь стоял памятник белому кролику», – сказал Лена. «Какому еще, блин, кролику? – ответила Ира мрачно. – Что ты, как всегда, грузишь». Они спустились еще ниже и вышли на центральный бульвар Немецкой слободы. Здесь было тесно, людно и очень шумно. Рестораны по обеим сторонам бульвара были украшены бесчисленными гирляндами сверкающих огней, а слева широкой сияющей дорогой поднимались в небо, до самого Центра Кармеля, плетеные огни Бахайских садов. Эти огни сияли вдоль черноты парка, рассекая город, наполняя воздух какой-то неожиданной радостью и светом надежды. Рестораны были наполнены празднично одетыми людьми, а те, кому не хватило места, сидели на каменных бортиках вдоль улицы. Они прошли по бульвару почти до самого моря, потом повернули назад; из одного из ресторанов гремела и подвывала знакомая русская попса.
