Иногда она спрашивала его о тех местах, которые ему снились: требовала точных названий улиц, выясняла, как звали его няню или владельца бакалейной лавки напротив дома. Визенгрунд же рассказывал ей о сером балтийском небе, о голубых водах Рейна, о высоких горах, лесных склонах и снежных полях, о странностях французов Лотарингии и поляков Силезии. Ему хотелось поразить ее воображение. Но она смеялась и рассказывала о снегах Анатолии и горах Киликии, водах Мраморного моря и Золотого Рога, о голубых полноводных реках и лесных склонах, об армянах, курдах, месопотамских огнепоклонниках и понтийских греках. И как-то так получалось, что в ее снах было все то же самое, что и в его – за исключением, разумеется, серого балтийского неба. Тогда, перед тем как уснуть, он стал вспоминать средневековые бестиарии, которые когда-то рассматривал в университетской библиотеке. В такие ночи ему снились трехголовые троглодиты, скиоподы, сирены Сицилии и люди с гигантскими ушами, о которых писал Гонорий Августодунский. Ложась спать, они накрывались своими ушами, а когда бежали, их уши так дрожали на ветру, что казалось, будто они летят. После таких снов Адалет встречала его смехом, и ее чашка ударялась о стол с легким звоном. И только к жестоким человекообразным бабуинам, о которых Визенгрунд когда-то прочитал у Дитмара из Мерсебурга, она была беспощадна. «Они отвратительны, – говорила Адалет, – они отвратительнее всего на свете. Доктор Визенгрунд, вам следует изгнать их из своих снов». Он мрачнел и на несколько секунд поворачивался к зашторенному окну.
Если же он думал о ней по вечерам – а это происходило часто, – Адалет вторгалась в его сны, и тогда ей тоже снилось, что она бродит по его снам. Иногда он и сам себе снился. «Ваши сны меня запутывают, – говорила Адалет, – меня пугает, что в них я за себя не отвечаю. Кроме того, из-за того что я вам снюсь, мы слишком часто встречаемся. Подобные встречи могут создать почву для нездоровых слухов, и в результате пострадает мое доброе имя». Она была ужасно смешной или – может быть – иногда хотела быть. «Но почему вам не снятся ваши женщины? – как-то спросила она его. – Я хочу увидеть женщин, которых вы любили». И тогда он вспомнил, что так и не сказал ей, что ни одна из них ему не снится. «Это несправедливо, – добавила Адалет, – вы должны сделать шаг навстречу моему любопытству». Впрочем, ему казалось, что в эти минуты он слышит в ее словах не только любопытство, но скорее смесь ревности, страха, нетерпения и горечи. И тогда он понимал, что все это он выдумывает или просто обманывает себя. Как-то после одного из таких разговоров – наверное, для того чтобы окончательно убедиться в самообмане, – засыпая, Визенгрунд попытался настроить себя на эротические темы в надежде на то, что ему приснится какая-нибудь из его бывших женщин.
Но ему снова приснилась Адалет. Она бежала навстречу по пепельному померанскому берегу под этим неотступным серым небом, и вода была такой мелкой, что сквозь нее было видно дно. Над песком берега зонтиками раскачивались пальмы. Так и не сказав ни слова, она бросилась ему на шею, обхватывая плечи, повисая, целовала его и плакала – точнее, ревела, как девчонка, как будто весенними водами вдруг сорвало морскую дамбу, – и он чувствовал, как под одеждой дрожит ее тело. Когда через три дня они встретились в заранее назначенное время, Визенгрунд увидел черные бессонные круги вокруг ее глаз. «Никогда так больше не поступайте», – сказала Адалет сухо, сжимая руки, и отказалась договариваться о дне следующей встречи. Он поклялся себе сделать все, чтобы не причинить ей зла и никогда больше не делать ей больно. Но когда она взяла кофейную чашку, он увидел, что ее рука чуть подрагивает, и вспомнил теплую дрожь ее тела на померанском берегу. Воспоминание было столь сильным, что на несколько секунд Визенгрунд перестал ее слышать. Адалет же проследила за его взглядом, увидела свою вздрагивающую руку, вспыхнула, но промолчала.
