Но однажды Адалет все же заговорила о ней. «Скоро здесь будут англичане, – сказала она, – и я хочу уехать до того, как они перережут железную дорогу». Визенгрунд почувствовал себя так, как будто мир неожиданно превратился в аляповатую тусклую декорацию. «Почему? – спросил он. – Ведь в Месопотамии англичане полностью разбиты фон дер Гольцем, а в Египте они остаются в страхе с самого начала войны». «Я вижу, вы следите за военными сводками, профессор, – ответила Адалет, чуть улыбаясь, – и отдаете должное успехам нашей доблестной оттоманской армии. Но не забудьте, что я вижу сны про будущее». «Про несбывшееся будущее», – поправил ее Визенгрунд. «Это не имеет значения», – ответила Адалет уже без всякой улыбки. Она встала, несколько раз прошлась по комнате, все так же неслышно, потом подошла к нему и коснулась его плеча своими тонкими пальцами. «Надеюсь, что вам не будет меня не хватать, – сказала она. – Я знаю, что в каком-то смысле вы ко мне привязались, но постарайтесь меня забыть». «А вам?» – спросил Визенгрунд. «Мне нет, – ответила Адалет. – Человеческая жизнь – это река, и люди в ней приходят и уходят. Друзья и собеседники приходят и уходят тоже, но слова остаются. К тому же, возможно, после войны мы еще встретимся». «Но вы же сказали, что эта война не кончится никогда?» – ответил он, пытаясь уцепиться за всемирную бойню, как за последний луч своей тусклой надежды. Адалет снова улыбнулась – с тем же, в самом начале увиденным им равнодушием, – и Визенгрунд подумал, что этот разговор становится ей скучен и даже в тягость. «Мало ли в чем еще я ошибалась, – ответила она. – Я старалась быть правдивой во всем, но вы же знаете, что все кончается. Война тоже». Визенгрунд спросил, может ли он помочь ей в сборах и когда прийти ее провожать. «Разумеется, ничем, – ответила она, – на это есть слуги. И ни в коем случае не приходите меня провожать. Еще не хватает, чтобы хвост сплетен тянулся за мной до самого Стамбула. И вообще не приходите больше, пожалуйста». «Но пожалуйста», сказал Визенгрунд. «Нет, – ответила Адалет, – не осложняйте мне жизнь. Ведь вы же не хотите, чтобы я плакала. Мы обязательно с вами еще увидимся».
Он написал ей еще раз, и – в коротком ответном письме – Адалет назвала дату отъезда, повторила просьбу не приходить ее провожать и выразила надежду, что война не бесконечна. С тех пор он больше не бывал ни на вокзале, ни в переулках к северу от площади Хамра. Поначалу мысль об Адалет вызывала у него чистую, почти незамутненную боль, сквозь которую начали постепенно пробиваться острые вспышки гнева. Заметив эти вспышки, Визенгрунд стал стараться об Адалет больше не думать. Впрочем, и работа – традиционное лекарство его соотечественников от всех болезней – отступила куда-то на задний план. Неоконченное здание Техниона было в значительной степени переоборудовано под военный госпиталь; участники проекта и предполагаемые преподаватели один за другим уезжали из Палестины. Визенгрунд бесконечно дорабатывал свои научные выкладки, но в отрыве от коллег, научной жизни, журналов и лабораторий эти выкладки оставались для него не более чем гипотезами. Постепенно он стал появляться на вечеринках в Немецкой слободе и даже, к своему собственному изумлению, на собраниях социалистов. Благодаря этим собраниям – как-то незаметно – у него появились две наезжающие подруги из кибуцев восточной Галилеи. Он заключил с ними мысленное соглашение об идеологическом нейтралитете. Согласно этому соглашению они были равнодушны к его жизни, а за это он не спорил с ними о политике и человеческом бытии, не пытался предлагать прочитать те или иные книги, ни о чем не спрашивал и ни за что не критиковал.
