После этой встречи они не виделись довольно долго. Потом Визенгрунд заболел. Несмотря на то что это был грипп, болезнь проходила тяжело – вероятно, подхваченный им вирус был одним из непосредственных предшественников того штамма, который через два года назовут «испанкой» и который убьет пятьдесят миллионов человек по всему миру. Довольно долго Визенгрунд был вынужден оставаться в постели, пытался заставлять себя читать и работать, но его сильно лихорадило, потом стала болеть печень. Он запрещал экономке подходить слишком близко; она же пыталась нарушать его запреты, уважительно, но недоверчиво выслушивала его рассказы про маленьких существ, живущих в крови, которые перелетают на здорового человека по воздуху, и коротко отвечала Визенгрунду, что все в руках «Святого, да будет он благословен». В один из таких дней экономка с изумлением доложила ему, что его ждет женщина. «Она еврейка или немка?» – спросил Визенгрунд, но экономка только с неодобрением замахала руками. Он встал, оделся, вышел в гостиную. В кресле сидела Адалет. Вопреки всему, он так надеялся, что это именно она, что – пока одевался – успел приготовить целую речь, категорически запрещающую к нему приходить. «К тому же я заразен», – добавил он. «Я умею передвигаться незаметно», – ответила Адалет и улыбнулась.
Визенгрунд написал ей страстное письмо с несколько мелодраматичными мольбами не приходить к нему и не восстанавливать против себя весь город. Адалет коротко ответила, что она всего лишь соблюдает традицию и что она придет снова по прошествии того времени, которое для их встреч было обычным. В постскриптуме она жаловалась, что его лихорадочные ночные кошмары ей очень надоели. К концу недели Визенгрунд уже выходил из дома, а через десять дней сидел у нее. В тот вечер она попыталась научить его петь народную турецкую песню, но потом призналась, что и сама недавно ее выучила. Визенгрунд же стал вспоминать давно забытые сказки, но в каждой из них оказывалось, что он не помнит либо середину, либо конец; он начал придумывать недостающие кусочки, и вечер был головокружительно бесконечно долгим. Он стал приходить к ней, как прежде, и все было точно так же, как раньше, но теперь Адалет иногда читала ему стихи Руми и отрывки из «Месневи». «Но я же ничего не понимаю», – говорил Визенгрунд; «это не имеет значения», – отвечала она. «Так не может быть, – возражал он. – Когда кончится война, первым же кораблем я закажу перевод Руми на какой-нибудь из европейских языков. И мы будем сидеть здесь, и я уже буду все понимать». Но однажды Адалет добавила: «Это та война, которая не кончится уже никогда. Мира, к которому мы принадлежим, больше не будет». «Не говори так, – ответил Визенгрунд, – то есть простите, не говорите так». Он был уверен, что Руми похоронен где-то в Персии. «Нет, – поправила его Адалет, – он похоронен у нас в Конье». И было только одно, о чем они почти никогда не говорили, и это была война. Она обволакивала их со всех сторон, встречала на улицах и рынках, на маленьких вечерних приемах, в газетах, разговорах и страхах, она висела в воздухе и была расплескана в море.
