Вечером того же дня генерал Хатчинсон снова восседал в зале, где произошла описанная выше сцена, на сей раз в окружении людей, которых свели вместе самые различные интересы. Сюда прибыли члены Бостонской городской управы – простые, непритязательные представители патриархальной власти, достойные наследники первых эмигрантов-пуритан, чья угрюмая сила наложила столь глубокий отпечаток на душевный склад жителей Новой Англии. Как непохожи были на этих людей члены колониального совета провинции, державшиеся с церемонной манерностью придворных и щеголявшие, согласно пышной моде того времени, в напудренных париках и расшитых камзолах! Среди собравшихся был и майор британской армии: ждал распоряжения губернатора относительно высадки войск, которые до сих пор не сошли с кораблей. Капитан Линколн стоял рядом с губернаторским креслом, скрестив руки на груди и несколько высокомерно взирая на британского офицера, своего будущего преемника на посту коменданта Форт-Уильяма. На столе посредине комнаты стоял серебряный шандал, и пламя полудюжины свечей бросало яркий отблеск на документ, по всей видимости ожидавший губернаторской подписи.
У одного из высоких окон, наполовину скрытая обширными складками занавесей, ниспадавшими до самого пола, виднелась женская фигура в воздушном белом платье. Пребывание Элис Вейн в этом зале в такой час могло бы показаться неуместным, но что-то в ее по-детски своевольной натуре, не стеснявшейся никакими правилами, заставляло снисходительно относиться к ее причудам, и потому присутствие девушки не удивило тех немногих, кто заметил ее. Между тем председатель городской управы продолжал свою пространную речь, заявляя губернатору торжественный протест против введения в город британских войск.
– И если ваша милость, – заключил этот достойный во всех отношениях, но слегка прозаически настроенный джентльмен, – не придумает ничего лучшего, как отдать наши мирные улицы во власть наемным стрелкам и рубакам, мы снимаем с себя ответственность. Подумайте, сэр, пока еще не поздно: ведь пролейся в городе хоть единая капля крови, она навеки запятнает честное имя вашей милости. Вы сами, сэр, своим искусным пером увековечили в назидание потомкам подвиги наших прадедов; тем паче надлежит позаботиться о том, чтобы собственные ваши деяния, деяния истинного патриота и справедливого правителя, нашли заслуженное упоминание в истории.
– Мой добрый сэр, – отвечал Хатчинсон, с трудом скрывая свою досаду под маской любезности, – я отнюдь не чужд естественного желания оставить по себе достойную память в анналах истории, но именно потому я не нахожу лучшего выхода, нежели противодействие временной вспышке бунтарского духа, который, не во гнев вам будь сказано, обуял даже людей преклонного возраста. Не хотите ли вы, чтобы я сидел сложа руки и дожидался, пока разбушевавшаяся толпа разграбит резиденцию королевских губернаторов так же, как разграбили мой собственный дом? Поверьте мне, сэр, – придет час, когда вы рады будете найти защиту под знаменем короля, под тем самым знаменем, вид которого сейчас внушает вам такое отвращение.
– Совершенно справедливо, – сказал британский майор, с нетерпением ожидавший приказа губернатора. – Здешние политики-горлодеры заварили тут дьявольскую кашу, а теперь и сами не рады. Но мы изгоним отсюда дух дьявола во имя Бога и короля!
– Поведешься с дьяволом – берегись его когтей! – возразил комендант Форт-Уильяма, задетый за живое оскорбительными словами англичанина.
– С вашего милостивого позволения, сэр, – произнес почтенный председатель управы, – не поминайте дьявола всуе. Мы станем бороться с угнетателем постом и молитвой, как боролись бы наши отцы и деды, и, как они, покоримся любому жребию, который ниспошлет нам всеблагое Провидение, – но, конечно, прежде постараемся изменить этот жребий в свою пользу.
– Вот тут-то дьявол и покажет свои когти! – пробормотал Хатчинсон, отлично знавший, что такое пуританская покорность. – Медлить больше нельзя. Когда на каждом перекрестке выставят часового, а перед ратушей построят караул гвардейцев, только тогда человек, верный своему королю, сможет решиться выйти из дому. Что мне вой мятежной толпы здесь, на далекой окраине империи! Я знаю одно: мой господин – король, мое отечество – Британия! За мною сила королевского оружия – я наступлю ногой на этот жалкий сброд и не убоюсь его!
