Хозяин радушно приветствовал нас как своих благодетелей, и мы с мистером Тиффани без дальнейших церемоний воздали должное превосходному ужину. Быть может, трапеза выглядела менее великолепно, чем те пиры, безмолвными свидетелями которых бывали в минувшие времена обшитые панелями стены губернаторского дома; быть может, и хозяин наш исполнял обязанности председателя с меньшей торжественностью, чем подобало бы человеку, сменившему на этом почетном месте королевских губернаторов; быть может, и гости являли собою менее внушительное зрелище, чем высокопоставленные особы в пудреных париках и расшитых камзолах, пировавшие во время оно за губернаторским столом, а ныне мирно спящие в своих украшенных гербами склепах на кладбище Коппс-хилл или вокруг Королевской часовни, – и все же я осмелюсь утверждать, что никогда со времен королевы Анны до самой Войны за независимость в этом доме не собиралось столь приятное общество. Особый интерес сообщило нашей дружеской вечеринке присутствие одного почтенного джентльмена, живо помнившего далекие события, связанные с именами Гейджа и Хоу, и даже знавшего две-три не слишком достоверные истории из жизни Хатчинсона. Он принадлежал к той небольшой, в наши дни почти исчезнувшей группе людей, чья приверженность монархии и колониальной системе управления со всеми ее атрибутами выдержала испытание временем и устояла против всех демократических ересей. Юная королева Британии имеет в лице этого достойного старца самого верного своего подданного; нет на земле человека, который склонился бы перед ее троном с таким благоговением, как он, и хотя голова его поседела уже при республике, он до сих пор, особенно под хмельком, именует эту гуманную форму правления узурпацией. Сказать по правде, старый монархист немало повидал на своем веку; жизнь его не баловала – зачастую он оставался совсем без друзей, а если такие и находились, то в выборе их нельзя было проявлять особой щепетильности, – и потому он вряд ли отказался бы от стакана вина в доброй компании, будь его собутыльником сам Оливер Кромвель или даже Джон Хэнкок – я уж не говорю о ныне здравствующих демократических деятелях. Может статься, я еще вернусь к этому господину и более подробно познакомлю с ним читателя в одном из следующих рассказов о губернаторском доме.
В положенный час хозяин наш откупорил бутылку мадеры такого отличного букета и изысканного вкуса, что происхождение ее не оставляло никаких сомнений: перед тем как попасть к нам на стол, бутылка, надо полагать, пролежала долгие годы в сокровеннейшем тайнике губернаторского погреба, куда предусмотрительно прятал лучшие вина какой-нибудь неунывающий старый дворецкий, не успевший на смертном одре передать свою тайну потомству. Совершим же возлияние в память его, и да почиет в мире красноносая тень нашего безвестного благодетеля! Мистер Тиффани проявил незаурядное рвение, поглощая драгоценный напиток, и после третьего стакана поведал нам одну из самых странных историй, хранившихся на чердаке его памяти среди других сокровищ старины. Я осмелился лишь слегка подцветить эту повесть, которая была примерно такова.
Вскоре после того как полковник Шют взял в свои руки бразды правления Массачусетсом, то есть лет сто двадцать назад, в Бостон приехала из Англии богатая и знатная молодая дама, опекуном которой он был. Полковник состоял с нею в весьма отдаленном родстве, но поскольку она лишилась всех своих родных одного за другим, оказался единственным близким ей человеком, и леди Элинор Рочклиф, принадлежавшая к самым именитым и состоятельным кругам, решилась пересечь океан, чтобы найти приют в губернаторском доме. Добавим к этому, что супруга губернатора, когда леди Элинор еще в младенчестве осиротела, долгое время заменяла ей мать и теперь жаждала предоставить кров своей воспитаннице, полагая, что в непритязательном обществе Новой Англии красивая молодая женщина будет в несравненно большей безопасности, чем у себя на родине, где она каждодневно подвергалась бы пагубному влиянию придворной суеты. Правда, если бы губернатор и его супруга соображались с собственными выгодами, то поспешили бы переложить на других заботу о леди Элинор, ибо в характере последней черты благородные и привлекательные соединялись с неслыханным высокомерием и надменным сознанием своих наследственных и личных преимуществ, и ничто не могло обуздать ее гордость и своеволие. Судя по многочисленным дошедшим до нас толкам, поведение леди Элинор граничило чуть ли не с мономанией; если же исходить из того, что все ее действия совершались в здравом уме, оставалось только ждать, что Провидение – рано или поздно – жестоко покарает столь непомерную гордыню. Оттенок чудесного, привносимый почти во все полузабытые легенды, еще более способствовал впечатлению, которое произвела в тот вечер удивительная история леди Элинор Рочклиф.
