Он схватил перо и уже собирался было скрепить своею подписью лежавший на столе документ, как вдруг комендант Форт-Уильяма опустил руку ему на плечо. Этот вольный жест, столь не вязавшийся с церемонным почтением, которое в те времена принято было оказывать высокопоставленным особам, поверг в изумление присутствующих, и более всех самого губернатора. Гневно вскинув голову, он увидел, что его юный родственник указывает рукой на противоположную стену. Хатчинсон перевел туда взгляд и увидел то, чего никто до сих пор не заметил: загадочный портрет был закутан черным шелковым покрывалом. Ему тотчас припомнились недавние разговоры о картине; он почувствовал, что ко всему этому каким-то образом причастна его племянница, и, охваченный странным смятением, громко позвал:
– Элис! Поди сюда, Элис!
Едва эти слова успели слететь с его губ, как Элис Вейн бесшумно скользнула прочь от окна и, заслонив глаза рукой, другой отдернула черную занавеску, скрывавшую портрет. Раздался общий возглас изумления, но в голосе губернатора послышался смертельный ужас.
– Клянусь Небом, – прошептал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к окружающим, – если бы призрак Эдуарда Рэндолфа явился к нам прямо оттуда, где его душа расплачивается за земные прегрешения, и тогда все ужасы ада не смогли бы явственнее отразиться на его лице!
– Провидение, – торжественно произнес старый председатель управы, – с благою целью рассеяло туман времени, который столько лет окутывал этот чудовищный лик. Ни единой живой душе не дано было узреть того, что ныне видим мы!
В старинных рамах, еще недавно заключавших только черную пустоту, теперь возникло изображение, весьма рельефное, несмотря на темный колорит. Это был поясной портрет бородатого мужчины, одетого в бархатный, расшитый по старинной моде кафтан с широкими брыжами, в широкополой шляпе, затенявшей лоб. Глаза из-под полей шляпы сверкали необычайным блеском и создавали впечатление живого человеческого взгляда. Вся его фигура резко контрастировала с фоном картины: словно вырывалась из рамы, и похоже было, что кто-то глядит со стены на собравшихся в зале людей, скованных ужасом. Лицо на портрете, если только можно передать словами его выражение, словно принадлежало человеку, уличенному в каком-то злодействе и переданному на поругание безжалостной толпе, глумящейся над ним и изливающей на него свою ненависть и презрение. Дерзкий вызов словно боролся в нем с тягостным сознанием собственной низости – и последнее возобладало. Душевные муки отразились на его лице как в зеркале. Казалось, будто за те несчетные годы, пока картина была скрыта от людского взора, краски ее продолжали сгущаться, изображение становилось все более мрачным – и наконец теперь вспыхнуло новым, зловещим огнем. Таков был портрет Эдуарда Рэндолфа, на котором, если верить преданию, запечатлелся тот миг, когда несчастный познал всю тяжесть народного проклятия.
– О, какое ужасное лицо – оно сведет меня с ума! – пробормотал Хатчинсон, словно завороженный этим зрелищем.
– Остерегитесь! – шепнула Элис. – Он захотел посягнуть на права народа. Пусть постигшая его кара послужит вам предупреждением – и да охранит вас Небо от этого шага!
Дрожь охватила губернатора, но, призвав на помощь всю силу воли, ему не слишком свойственную, он стряхнул с себя оцепенение, в которое его поверг вид Эдуарда Рэндолфа.
– Дерзкая девчонка! – вскричал он с горьким смехом, повернувшись к Элис. – Ты пустила в ход свое искусство с беззастенчивостью, достойной твоих учителей-итальянцев: решилась прибегнуть к интригам и театральным трюкам. Уж не думаешь ли, что с помощью столь жалких ухищрений можно воздействовать на волю правителей и вмешиваться в судьбы народов? Смотри же!
– Одумайтесь, ваша милость, – вмешался председатель управы, увидев, что Хатчинсон опять схватился за перо, – ведь если хоть одному смертному довелось получить предостережение от души, страждущей на том свете, то этот смертный – вы!
– Ни слова! – гневно перебил его Хатчинсон. – Даже если бы этот безжизненный кусок холста возопил: «Остановись!» – я не переменил бы своего решения!
И, метнув презрительный взгляд в сторону Эдуарда Рэндолфа, в жестоких и страдальческих чертах которого, как почудилось всем в этот момент, изобразилась крайняя степень ужаса, он нацарапал на листе нетвердым почерком, выдававшим его смятение, два слова: «Томас Хатчинсон». После этого, как рассказывают, он содрогнулся, будто предчувствуя, что этой подписью обрекает себя на погибель.
– Кончено, – проговорил он и обхватил голову руками.
– Да будет небо милосердно к вам, – тихо отозвалась Элис Вейн, и ее грустный голос прозвучал как прощальный привет доброго духа, покидающего дом.
