– Как удивительно повезло тем паломникам! – воскликнул я, обращаясь к мистеру Слизни. – Хотел бы я быть уверен, что и нас встретят не хуже.
– Не беспокойтесь, не беспокойтесь! – отозвался мой друг. – Пойдемте! Поспешим! Паром вот-вот отчалит, и через три минуты вы ступите на тот берег реки. А там уж, конечно, вас доставят в каретах к городским воротам.
Пароходный паром, последнее существенное достижение на пути паломничества, стоял у берега, пыхтя, тарахтя и производя все прочие неприятные звуки, которые возвещают немедленное отплытие. Я поспешил на борт в толпе пассажиров поезда, большинство которых пребывали в чрезвычайном волнении: одни громогласно требовали выдать им багаж; другие рвали на себе волосы, возглашая, что паром непременно взорвется или просто потонет; иные уже смертельно побледнели от качки; кое-кто с ужасом взирал на урода рулевого, а некоторые еще не вполне очнулись от дремотного оцепенения – воздействия Зачарованной Окраины. Взглянув на берег, я с изумлением увидел там мистера Слизни, махавшего рукой в знак прощания.
– А вы разве не едете в Град Небесный? – позвал его я.
– Ну нет! – откликнулся он с загадочной улыбкой и той самой гадкой гримасой, какую я видел у обитателей Сумрачной Долины. – Ну нет! Я проехал до сего места лишь затем, чтобы вволю насладиться вашим обществом. До свидания! Мы еще встретимся.
И мой превосходный друг мистер Слизни разразился хохотом, испуская клубы дыма изо рта и ноздрей; глаза его полыхнули рдяным пламенем – конечно же, вспышкой его раскаленного нутра. Бессовестный бес! Это он-то отрицал существование геенны, когда адский огонь бушевал у него в груди! Я кинулся к борту парома, чтобы выскочить на берег, но маховые колеса, уже начав вращаться, окатили меня мертвенно-леденящими струями, напитанными тем вечным холодом, который не оставит эти воды, пока смерть не утонет в собственной реке, – и, объятый нестерпимой дрожью, трепеща всем сердцем, я проснулся. Слава богу, это был сон!
Отроду свыкнувшись с поддельным мирозданием, мы никогда не узнаем толком, как немного из того, что нас окружает, дано природою и насколько подменяют ее порождения извращенного ума и сердца. Искусственность стала нашей второй, более властной натурой; стала мачехой, чье лукавое потворство приучило нас брезговать щедрым и благодетельным попечением нашей подлинной родительницы. Лишь с помощью воображения можно разъять железные оковы, именуемые истиной и реальностью, и хотя бы отчасти уразуметь, в каком мы узилище. Вообразим, например, что добрейший отец Миллер верно истолковал библейские пророчества. Грянуло светопреставление, и весь род людской как вихрем смело. В городах и на пашнях, на морских побережьях и в срединных горах, на огромных материках и даже на отдаленнейших океанских островах не осталось ни души. Ничье дыханье не колышет воздушный покров Земли. Но людские жилища и свершения человека, следы его блужданий и плоды его трудов, очевидные признаки разумной деятельности и нравственного прогресса – короче, все явственные свидетельства его нынешнего преуспеяния – рука судьбы пощадит. И вот, дабы унаследовать и вновь заселить покинутую и опустелую Землю, сотворены, положим, новый Адам и новая Ева во всей полноте умственного и душевного развития, ничуть не ведающие ни о своих предшественниках, ни о сгубившей их порче бытия. Такая чета легко отличит создания человека от произведений природы. Стихийное чутье поможет им тотчас распознавать мудрость и простоту естества, а мудреные ухищрения будут раз за разом ставить их в тупик.
Рискнем же – полувшутку, полувсерьез – последовать за нашими вымышленными преемниками в первый день их земных испытаний. Лишь накануне угасло пламя жизни человеческой; минула бездыханная ночь, и новое утро встает над землей, такой же заброшенной, как на вечерней заре.
Светает. Восток заливается извечным румянцем, хоть и некому им любоваться; все явления природы соблюдают черед, вопреки унылому всемирному безлюдью. Земля, море и небо прекрасны, как прежде, – сами по себе. Но зрители не промедлят. С первыми лучами солнца, золотящими горные вершины, два существа пробуждаются к жизни – не в цветущем Эдеме, как наши прародители, а посреди нынешнего города. Появившись на белом свете, они глядят друг другу в глаза, ничему не изумляются и не силятся понять, кто они такие, откуда взялись и зачем сюда призваны. Оба поглощены совместным бытием, охвачены первой, безмятежной и обоюдной радостью, которая, кажется, не в этот миг родилась, а длится уже целую вечность. Из глубины общего внутреннего мира им не сразу заметны явления мира внешнего.
Вскоре, однако, земная жизнь властно берет свое, и наша чета понемногу начинает различать окружающее. Наверное, труднее всего им отрешиться от реальности взаимосозерцания и присмотреться к обступившим их со всех сторон видениям и теням.
