– Милая Ева, где это мы? – восклицает новый Адам, ибо они изначально наделены речью или иной, равноценной способностью изъясняться и говорят как дышат. – Должно быть, это какое-то вовсе мне не знакомое место.
– И мне тоже, дорогой Адам, – отзывается новая Ева. – И какое странное место! Дай я прижмусь к тебе и буду смотреть на тебя одного, а то здесь все меня смущает и тревожит.
– Погоди, Ева, – возражает Адам, как видно, более любознательный, – надо же нам хоть немного освоиться. Уж очень здесь чудно! Давай-ка оглядимся.
Что правда, то правда: новоявленным наследникам Земли есть от чего прийти в безнадежное замешательство. Длинные ряды строений с окнами в желтых отблесках рассвета и промежуток булыжной мостовой, изъезженной колесами, отгрохотавшими в невозвратном прошлом! Загадочная тайнопись вывесок! Прямоугольное уродство, равномерные или беспорядочные искажения во всем, что ни встречает взор! Ущербность и невосполнимый износ творений человека, в отличие от созданий природы! Скажет ли это хоть что-нибудь разуму, чуждому той искусственности, которая очевидна во всяком фонарном столбе и каждом кирпиче домов? Вдобавок полное запустение и безлюдье там, где обычно царит шумная суета, непременно вызовут тоскливое чувство даже у Адама и Евы, хоть они ведать не ведают о недавнем изничтожении человечества. Ибо пустынный лес полон жизни, а пустынный город мертв.
Новая Ева озирается сомнительно и недоверчиво – так вела бы себя светская дама, закоренелая горожанка, окажись таковая вдруг в эдемском саду. Наконец, опустив глаза, она видит чахлый пучок травы, пробившейся меж тротуарных плит, и живо склоняется к ней: почему-то эти былинки рождают в ее сердце некий трепет. Ничего более Природа не имеет ей предложить. Адам, оглядев улицу и не найдя ни единой зацепки для понимания, обращает взор к небесам – и там ему видится нечто, сродное его душе.
– Взгляни ввысь, любимая Ева! – восклицает он. – Конечно же, наше место вон там, на золотых облаках или в синей глубине за ними. Видно, мы потерялись: уж не знаю, когда и как, – но все вокруг совсем чужое.
– А может быть, пойдем туда, наверх? – предлагает Ева.
– Может быть, и пойдем, – охотно соглашается Адам. – Только, похоже, что-то поневоле притягивает нас к земле. Потом, наверно, найдется какой-нибудь путь.
Им, одушевленным новой жизнью, небеса вовсе не кажутся недоступными! Но вот и первый горький урок, который, может статься, почти уравняет их со сгинувшей расой: им стало понятно, что торных земных путей не минуешь. А пока они побредут по городу наугад, лишь бы прочь отсюда, где все им немило. Как ни свежи, ни бодры они, а предчувствие усталости уже с ними. Посмотрим же, как они заходят в гостиные дворы, в жилища и публичные здания: ведь все двери – сановника или нищего, в храм или в присутствие – распахнуты настежь тою же силой, что унесла всех обитателей Земли.
Случилось – очень кстати для Адама и Евы, все еще одетых, как подобает в Эдеме, – так вот случилось им первым делом зайти в модный магазин одежды и тканей. К ним не бросились услужливые и назойливые приказчики, не оказались они и среди множества дам, примеряющих блистательные парижские туалеты. Всюду пусто: торговля замерла, и ни малейший отзвук призывного клича нации «вперед!» не тревожит слуха новоявленных посетителей. Но образчики последней земной моды, шелка всевозможных оттенков, шедевры изящества и роскоши, предназначенные для пущего убранства человеческих телес, набросаны кругом, точно груды яркой листвы в осеннем лесу. Адам наудачу берет в руки какие-то изделия и небрежно отбрасывает их прочь с неким фырканьем на соприродном ему языке. Между тем Ева – не в обиду ей, скромнице, будет сказано – взирает на эти любезные ее полу сокровища не столь безразлично, а скорее озадаченно разглядывает пару корсетов на прилавке, не видя им разумного применения, затем трогает кусок модного шелка со смутным чувством и беспокойной думой, повинуясь какому-то неясному влечению.
– Нет, это все мне, пожалуй, не нравится, – решает она. – Только вот что странно, Адам! Ведь зачем-нибудь да нужны такие вещи? И конечно, я бы должна понять зачем – а мне ничего не понятно!
– Ох, милая Ева, да что ты ломаешь голову над всякой чепухой! – в нетерпении восклицает Адам. – Пойдем отсюда. Хотя постой! Что за чудеса! Моя ненаглядная Ева, ты просто набросила этот покров себе на плечи, и как же он стал прекрасен!
Ибо Ева, с присущим ей от природы вкусом, облеклась в отрез серебристого газа, и Адам получил первое представление о волшебных свойствах одежды. Он увидел свою супругу в новом свете, заново ею восхищаясь, но по-прежнему уверенный, что ей не нужно иного убранства помимо ее золотистых волос. И все же он, чтоб не отстать от Евы, избирает для себя синий бархат, который, точно по мановению свыше, живописно, как мантия, облачает его статную фигуру. В таком одеянии они следуют навстречу новым открытиям.
