И пока в новых обитателях Земли еще свеж замысел Творца – да нет, и во времена их далеких потомков, через тысячу лет, некому будет понять, что это лечебница для больных самым тяжким из недугов, какими страдали их предшественники, – здесь зримо проявлялась проказа, в разной мере всеобщая. Все, даже чистейшие из них, заражены были язвой греха. Поистине смертоносная хворь! Нутром чуя признаки порчи, люди таили ее, страшась и стыдясь, и сурово карали тех несчастных, чьи гнойные струпья открывались всякому взору, – ведь утаить их можно было лишь под богатой одеждой. За время людской жизни на Земле были испробованы все средства лечения и изничтожения болезни – все, кроме единственно целебного цветка, растущего на небесах и врачующего все земные немощи. Люди не попытались исцелять грех ЛЮБОВЬЮ! А попробуй они хоть единожды, может быть, и не стало бы надобности в том мрачном лепрозории, куда забрели Адам и Ева. Спешите же прочь, берегите свою первозданную невинность, чтобы гнилая плесень этих памятливых стен не изъязвила вас метинами новой падшей расы!
Из-под тюремных сводов они выходят в огражденный стенами двор к нехитрому, но загадочному для них сооружению. В нем всего-навсего два столба и поперечный брус, с которого свисает петля.
– Ева, Ева! – восклицает Адам, содрогаясь от несказанного ужаса. – Что это такое?
– Не знаю, – откликается Ева, – только, Адам, ох как сдавило мне сердце! Точно нет больше неба! И солнца нет!
Недаром содрогнулся Адам и Еве сдавило сердце: ведь это таинственное орудие являет ответ человечества на многотрудные задачи, которые Бог предоставил ему разрешить; это орудие устрашения и кары, от века тщетной и все же беспощадной. Здесь в то роковое, последнее утро преступник – один лишь он, хотя безвинных на свете не было, – испустил дух на виселице. Если бы мир расслышал поступь судьбы на пороге, то эта казнь была бы как нельзя более уместным итогом человеческих дел на земле.
И наши пришельцы торопятся вон из тюрьмы. Когда б они знали, сколь искусственно замкнутой была жизнь прежних обитателей Земли, как ее сковывали и отягощали привычные уродства, они, может статься, сравнили бы весь наш нравственный мир с узилищем, а упразднение человеческого рода сочли бы всеобщим избавлением.
Затем они входят без спросу – попусту, впрочем, звонили бы они у дверей – в чей-то особняк, один из самых чинных на Бикон-стрит[83]. Дом полон дрожащих звуков, нестройных и жалобных, то гулких, будто гудение органа, то еле слышных, как робкий лепет: кажется, некий дух, причастный к жизни исчезнувшей семьи, оплакивает свое внезапное сиротство в опустелых покоях и залах. А может быть, чистейшая из смертных дев замешкалась на земле, чтобы отправить панихиду по всему роду человеческому? Нет, не то! Это звучит Эолова арфа, игралище гармонии, сокрытой во всяком дыхании Природы, будь то дуновение зефира или же ураган. Ничуть не изумившись, Адам и Ева восхищенно внимают стихийным аккордам, но ветер, растревоживший струны арфы, мало-помалу стихает, и они обращают внимание на великолепную мебель, на пышные ковры и на отделку покоев. Все это тешит их непривычный глаз, но сердцу ничего не говорит. Даже картины по стенам не вызывают особого любопытства: ведь живопись предполагает подмену и обман, чуждые первичной простоте миросознания. Незваные гости проходят мимо череды фамильных портретов, но им и невдомек, что это мужчины и женщины, – столь нелепо они разодеты, столь чудовищно искажены их черты столетиями нравственной и физической немощи.
Случай, однако, являет им образы человеческой красы, свежевылепленные Природой. Вступая в роскошный покой, они с удивлением, хоть и без испуга, видят, как им навстречу движутся две фигуры. Не ужасно ли вообразить, что на белом свете остался кто-то еще, кроме них?
– Что это? – восклицает Адам. – Моя прекрасная Ева, как можешь ты быть там и тут?
– А ты-то, Адам! – отзывается Ева в недоуменном восторге. – Ведь это, конечно, ты, такой статный и дивный. Но ты же рядом со мной! Мне хватит тебя одного – вовсе не надо, чтоб было двое!
Это чудо рождается из глубины высоких зеркал, и вскоре они его разгадывают, ибо Природа творит отражения человеческих лиц в каждой лужице, а свой огромный лик отражает в недвижных озерах. Вдоволь наглядевшись на себя, они набредают в углу на изваяние ребенка, восхитительно близкое к идеалу, почти достойное стать провидческим подобием их будущего первенца. Скульптура на уровне совершенства естественнее картины, и кажется, будто ее породила сама натура, как лист или цветок. Мраморное дитя как бы скрасило нашей чете одиночество; к тому же в нем был намек на тайны прошлого и грядущего.
– Муж мой! – шепчет Ева.
– Что скажешь, моя дорогая Ева? – откликается Адам.
– Хотела бы я знать, одни ли мы на свете, – продолжает она, немного пугаясь мысли об иных существах. – Что за дивный малыш! Он живой или нет? Или только похож на живого, вроде наших отражений в зеркале?
