– Да, – согласился он. – И ведь это лишь малая часть здания. Говорят, на верхних этажах есть залы, где земляне беседуют с обитателями Луны, а мрачные подвалы сообщаются с адскими пещерами: там заточенные чудища и химеры вкушают свою мерзостную пищу.
В нишах и на пьедесталах у стен виднелись статуи или бюсты былых повелителей и полубогов царства воображения и смежных с ним областей. Величавый древний лик Гомера; иссохшее, хилое тельце и оживленное лицо Эзопа; сумрачный Дант и неистовый Ариост; заядлый весельчак улыбчивый Рабле; Сервантес с его проникновенным юмором; несравненный Шекспир; мастер красочного и меткого иносказания Спенсер; суровый богослов Мильтон и простецкий, но исполненный небесного огня Беньян – эти обличья бросились мне в глаза. Видные постаменты занимали Филдинг, Ричардсон и Скотт. Неприметная, укромная ниша приютила бюст нашего соотечественника, создателя «Артура Мервина»[85].
– Помимо этих несокрушимых памятников подлинному гению, – заметил мой спутник, – каждое столетие воздвигло статуи своих минутных любимцев, древесные изваяния.
– Да, я вижу кое-где их трухлявые останки, – сказал я. – Но, должно быть, Забвение время от времени дочиста подметает мраморный пол своей огромной метлой. По счастью, подобная судьба нимало не грозит вот этой прекрасной статуе Гете.
– Ни ей, ни соседнему с ней кумиру – Эмануэлю Сведенборгу[86], – подхватил он. – Рождались ли когда-нибудь два столь несхожих между собой властителя дум?
Посреди чертога бьет роскошный фонтан, и его струи создают и поминутно изменяют зыбкие водяные образы, переливающиеся всеми оттенками многоцветного воздуха. Невообразимую живость сообщает сцене этот волшебный струистый танец бесконечных преображений, подвластных прихотям фантазии зрителя. Рассказывают, что в этом фонтане и Кастальском ключе[87] – одна и та же вода; говорят еще, будто она сочетает дивные свойства Источника Юности и многих других волшебных родников, издревле прославленных в сказаниях и песнях. Сам я судить не берусь – никогда ее не пробовал.
– А тебе знаком вкус этой воды? – спросил я у друга.
– Случалось отведывать, – ответил он. – Но есть такие, кто только ее и пьет, если верить молве. Известно также, что иной раз эта вода пьянит.
– Пойдем же поглядим на сих водохлебов, – предложил я.
И мы проследовали мимо причудливых колонн к сборищу близ громадного окна, осыпавшего разноцветными бликами людей и мраморный пол. Собрались большей частью лобастые мужчины с важной осанкой и глубокими, задумчивыми взорами; однако же веселость их прорывалась легче легкого, сквозила в самых возвышенных и степенных размышлениях. Одни прохаживались, другие молча, уединенно стояли у колонн; на их лицах застыл восторг, будто они внимали нездешней гармонии или готовились излить душу в песне. При этом кое-кто из них, похоже, поглядывал на окружающих, как бы проверяя, замечают ли его вдохновенный вид. Некоторые оживленно разговаривали между собой, улыбаясь и многозначительно пересмеиваясь – по-видимому, отдавая должное искрометному остроумию друг друга.
Иные беседовали о высоких материях, и глаза их излучали душевный покой и печаль, словно лунный свет. Я помедлил возле них – ибо испытывал к ним влечение сродства, скорее симпатическое, нежели духовное, – а друг мой назвал несколько небезызвестных имен: одни пребывают на слуху уже многие годы, другие с каждым днем все глубже укореняются в общем сознании.
– Бог с ними совсем, – заметил я своему спутнику, проходя далее по чертогу, – с этими обидчивыми, капризными, робкими, кичливыми и безрассудными собирателями лавровых венков. Творения их я люблю, но их самих век бы не встречал.
– Я вижу, ты заражен старинным предубеждением, – отозвался мой друг, большей частью знакомый с этими личностями, сам будучи знатоком поэзии, не чуждым поэтического огня. – Но насколько я могу судить, даровитые люди отнюдь не обделены общественными достоинствами, а в наш век выказывают еще и сочувствие к другим, прежде у них неразвитое. По-человечески они требуют всего лишь равенства с ближними, а как авторы отрешились от пресловутой завистливости и готовы к братским чувствам.
– Никто так про них не думает, – возразил я. – На автора смотрят в обществе примерно так же, как на нашу честную братию в чертоге фантазии. Мы считаем, что им среди нас делать нечего, и задаемся вопросом, по силам ли им наши повседневные заботы.
– Очень глупый вопрос, – сказал он. – Вон там стоит публика, подобную которой что ни день можно встретить на бирже. Но какой поэт здесь, в чертоге, одурачен своими бреднями больше, нежели самый рассудительный из них?
