– Разумеется, – согласился он. – Кто опережает свой век, тот волей-неволей поселяется в этом чертоге, пока его догонят отставшие поколения современников, и нет ему иного прибежища во Вселенной. Но сегодняшние бредни назавтра обернутся достовернейшими фактами.
– Однако же их очень трудно различить в зыбком и переливчатом свете этого чертога, – возразил я. – Подлинность проверяется солнечной явью. Я склонен сомневаться и в людях, и в их убеждениях, пока не разгляжу их в этом правдивом освещении.
– Может статься, твоя вера в идеальное глубже, чем ты полагаешь, – сказал мой друг. – Во всяком случае, ты демократ, а по-моему, немалая толика подобной веры требуется для такого вероисповедания.
Среди тех, кто вызвал эти наши замечания, были почти все видные деятели наших дней: реформаторы физики, политики, морали и религии. Нет вернее способа попасть в чертог фантазии, чем отдаться потоку теории: пусть он стремится от факта к факту, но все же по законам природы он притечет сюда. Да будет так, ибо здесь окажутся умные головы и открытые сердца: добротное и истинное мало-помалу обретет надежность, наносы смоются и исчезнут среди цветных бликов. Так что никому из тех, кто радостно уповает на прогресс человечества, не надо гневаться на меня оттого, что я распознал их апостолов и вождей в радужном сиянии здешних окон. Я их люблю и чту не меньше, чем иные-прочие.
Но мы рискуем не выбраться из несметной толпы настоящих и самозваных преобразователей, скопившихся в здешнем своем прибежище. Их породило наше беспокойное время, когда человечество пытается напрочь избавиться от тенет застарелых предрассудков, точно от ветхого платья. Многие из них разжились каким-нибудь хрустальным осколком истины, сверканье которого так ослепило их, что они уж больше ничего не видят в целой Вселенной. Были здесь такие, чья вера воплотилась в виде картофелины; другие отращивали длинные бороды, исполненные глубокого духовного смысла. Был тут аболиционист, потрясавший своей единственной мыслью словно железным цепом. Словом, тысячи обликов добра и зла, веры и безверия, мудрости и нелепицы – на редкость бестолковая толпа.
И все же сердце самого несгибаемого консерватора, если только он вконец не отрешился от человечности, бывало, билось в унисон с одержимостью этих бесчисленных теоретиков. Чересчур хладнокровным полезно было прислушаться даже и к их глупостям. В душевной глубине, недосягаемой для разума, таится понимание, что все эти различные и несообразные людские домыслы спаяны единым чувством. Сколь сумасбродной ни становилась бы чья-нибудь теория при содействии его же воображения, мудрый распознает в ней порыв нашей расы к жизни лучшей, более достойной, нежели та, что пока сбывалась на земле. И хотя я отвергал все их предначертания, вера моя укреплялась. Не может быть, чтобы мир остался навек неизменным: юдолью, где столь редки цветы Счастья и столь часто гнилостны плоды Добродетели; полем брани, на котором добрая воля, воздев щит над головой, едва ли устоит под натиском враждебных сил. Одушевленный такими мыслями, я взглянул в разноцветное окно, и – о диво! – весь внешний мир был подернут смутной прельстительной дымкой, обычной в чертоге фантазии, так что казалось уместным тотчас же как-нибудь облагодетельствовать человечество. Но увы! Коль реформаторы хотят понять, что за судьба уготована их реформам, им не должно глядеть в разноцветные окна. Однако ж они не только глядят, но и принимают их за окна в мир.
– Пойдем, – сказал я другу, очнувшись от задумчивости, – пойдем поскорее, а то и я, чего доброго, состряпаю какую-нибудь теорию – и тогда пиши пропало.
– Ладно, пойдем вон туда, – отозвался он. – Вот она, теория, которая поглотит и изничтожит все остальные.
Он повел меня в дальний конец зала, где толпа увлеченных слушателей сгрудилась вокруг пожилого оратора, с виду простоватого, добропорядочного и благообразного. Истово, как и подобает безоглядно верующему в собственное учение, он провозглашал близкий конец света.
– Да это же преподобный Миллер![89] – воскликнул я.
– Он самый, – сказал мой друг, – и заметь, сколь выразителен контраст между вероучением его и реформаторов, на которых мы только что нагляделись. Они взыскуют земного совершенства в человецех, измышляют, как сроднить бессмертный дух с физической натурой на все грядущие века. А тут на тебе, является добрейший отец Миллер со своими беспощадными умозрениями и одним махом развеивает все их мечты, точно порыв ветра осенние листья.
– А может, это единственный способ вызволить человечество из путаницы всевозможных затруднений, – отозвался я. – Но все же хотелось бы, чтобы мир получил дозволение существовать, доколе не явит великого нравственного урока. Предложена загадка. Где ее разрешение? Ведь сфинкс не сгинул, пока не разгадали его загадку. Неужто с миром будет иначе? Ведь если завтра утром его пожрет огонь, то я ума не приложу, какой замысел он воплощал, чем умудрила или облагодетельствовала Вселенную наша жизнь и наша гибель.
