Он указал на кучку людей, которые наверняка оскорбились бы, скажи им, что они в чертоге фантазии. Лица их были изборождены морщинами, и в каждой из них, казалось, таился неповторимый жизненный опыт. Их острые пытливые взгляды вмиг с деловой хваткой распознавали характеры и намерения ближних. С виду их можно было принять за достопочтенных членов Торговой палаты, открывших подлинный секрет богатства и вознагражденных фортуной за мудрость. Разговор их изобиловал достоверными подробностями, маскирующими сумасбродство так, что самые дикие замыслы имели обыденное обличье. И никто не удивлялся, слыша о городах, которые, словно по волшебству, возникнут в лесных дебрях; об улицах, которые проложат там, где нынче бушует море; о полноводных реках, русла которых будут перегорожены, дабы вращались колеса ткацких станков. Лишь с усилием – и то не сразу – припоминалось, что эти измышления столь же фантастичны, как стародавняя мечта об Эльдорадо, как Пещера Маммона и прочие золотоносные видения, возникавшие в воображении нищего поэта или романтического бродяги.
– Честное слово, – сказал я, – небезопасно внимать таким мечтателям, как эти! Их безумие заразительно.
– Да, – согласился друг, – потому что они принимают чертог фантазии за строение из кирпичей с известкой, а его лиловый полумрак – за немудрящий солнечный свет. Поэт же знает, где находится, и реже оказывается в дураках.
– А вот и еще мечтатели, – заметил я через десяток шагов, – только другого пошиба, особо сродные нашему национальному гению.
Это были изобретатели фантастических механизмов. Модели их устройств стояли у колонн и наглядно являли взорам довольно предсказуемый результат приложения мечтаний к делу. Как в нравственном, так и в физическом мире при этом выходит примерно одно и то же. Имелась, например, модель воздушной железной дороги и туннеля, проложенного по дну морскому. Или устройство – наверняка краденое – для выделения тепла из лунного света, а рядом – для сгущения утреннего тумана в гранитные глыбы, из которых воздвигнется заново весь чертог фантазии. Выставлен был также аппарат, выцеживающий солнечный свет из женской улыбки; с помощью этого чудесного изобретения предполагалось озарить всю землю.
– Не вижу ничего нового, – заметил я. – Нашу жизнь и так озаряют главным образом женские улыбки.
– Это правда, – согласился изобретатель, – однако же мой аппарат будет излучать ясный свет денно и нощно – а то пока что источники его весьма ненадежны.
Другой доказывал, что надо закреплять отражения в стоячей воде, дабы получать самые достоверные жизнеподобия; он же объяснял, сколь разумно красить женские платья в ярких закатных облаках. Вечных двигателей было около полусотни: один из них приводил в действие остроумие газетчиков и прочих всевозможных писак. У профессора Эспи имелась ужасная буря в каучуковой сумке. Можно назвать еще немало утопических изобретений, но если на то пошло, в Вашингтонском бюро патентов воображение куда богаче.
Наглядевшись на изобретателей, мы перешли к другим посетителям чертога. Многие оказались там, вероятно, лишь потому, что какая-то ячейка у них в мозгу, оживляясь мыслью, изменяет их отношение к реальности. Удивительно, как немного остается таких, кто хотя бы изредка не попадал сюда подобным образом: благодаря отвлеченным размышлениям, мимолетным помыслам, живым предчувствиям или ярким воспоминаньям, – ибо даже подлинное становится воображаемым в силу надежды или памяти и заманивает мечтателя в чертог фантазии. Иные несчастливцы приживаются здесь, обзаводятся делами и такими привычками, что теряют всякую способность к подлинным жизненным занятиям. А бывает, хотя и редко, что в отсветах расцвеченных окон кто-то прозревает чистейшую истину, недоступную в нашем мире.
И все же надо возблагодарить Бога за это – пусть небезопасное – прибежище от мрака и холода действительности. Сюда открыт путь узнику – спасительное забвение тесной темницы и ржавых оков, волшебный глоток воздуха свободы. Страдалец отрывает голову от опостылевшей подушки и находит в себе силы добраться сюда, хотя бессильные ноги не донесут его и до порога. Изгнанник проходит чертогом фантазии в чаянии возвратиться на родину. Бремя лет падает со старческих плеч в тот миг, когда открываются двери чертога. Безутешные оставляют за порогом тяжкие скорби и воссоединяются с теми, кто ушел навеки, чьи лица, утратившие зримый образ, иначе не увидеть. Поистине можно сказать, что для тех, кто не вхож в чертог, жизнь существует лишь наполовину, обернувшись грубой и убогой стороной. И как не упомянуть про вышку с той удивительной подзорною трубой, в которую пастухи Отрадных гор давали поглядеть Христианину, и он видел дальние отблески Града Небесного[88]. Верующие и поныне устремляют взоры к этому зрелищу.
– Я замечаю здесь таких, – сказал я другу, – кто мог бы с полным правом занять место среди самых доподлинных деятелей наших дней.
