Как он вновь проснулся, никому не известно. Возможно, из глубокой спячки его вывел приступ боли. Возможно, как и в кабаке, прилетела бабочка, покружила у него над головой и вновь вдохновила его – как эти солнечные создания всегда таинственно воздействуют на художников – и вдохнула в него прежнюю цель жизни. Пронзила ли его боль, или же он встрепенулся от счастья, но первым его порывом было возблагодарить небо за то, что оно снова вернуло ему остроту мысли, резвость воображения и тонкость восприятия, которые он давно утратил.
– Теперь за работу, – сказал он. – Я никогда еще не чувствовал в себе столько сил.
Однако ощущая новый прилив энергии, он заставлял себя работать с еще бо`льшим усердием, боясь, как бы смерть не оборвала его труд на половине. Вероятно, подобный страх свойственен тем, кто всем сердцем посвятил себя столь высоким целям, что жизнь становится важна лишь как условие их достижения. Пока мы любим жизнь как таковую, мы редко боимся ее лишиться. Когда мы хотим жить ради достижения цели, мы осознаем всю ее хрупкость и бренность. Однако этому чувству незащищенности сопутствует несокрушимая вера в неуязвимость перед лицом зияющей бездны смерти, пока мы заняты делом, порученным нам самим Провидением как единственно правильным, и в то, что мир станет скорбеть, если мы его не завершим. Может ли философ, вдохновленный на создание теории, которая изменит жизнь человечества, поверить в то, что его освященное высокой идеей существование закончится в миг, когда он наберет полные легкие воздуха, чтобы произнести слова светлой истины? Умри он вот так, и пройдут века, а в мировых часах мало-помалу истощится песок, прежде чем появится новый ум, готовый создать ту же истину, что была высказана гораздо раньше. Но история приводит нам множество примеров, когда великий дух, в ту или иную эпоху явившийся среди людей, безвременно умирает, не прожив отпущенного ему срока для выполнения земного предназначения. Пророк умирает, а человек с черствым сердцем и ленивым умом продолжает жить. Поэт оставляет песнь недопетой или заканчивает ее в небесном хоре, неслышимом простым смертным. Художник вроде Оллстона оставляет картину недописанной, огорчая нас несовершенством ее красоты, и отправляется переносить на холст весь мир – не сочтите это непочтительным – красками небесными. Однако не законченные в этой жизни шедевры, скорее всего, так и останутся незавершенными. Столь часто прерванные полеты человеческого гения должны служить доказательствами того, что дела земные, даже вдохновленные благочестием или большим талантом, не имеют иной ценности, кроме как стремления к духовности и ее проявлениям. На небесах все обычные мысли более возвышенны и мелодичны, чем поэзия Мильтона. В таком случае стал бы он, оказавшись в мире ином, добавлять хоть одну строфу к стихам, не законченным при жизни?
Однако вернемся к Оуэну Уорленду. К счастью или к несчастью, судьбой ему было означено завершить дело всей жизни. Пропустим долгий период напряженных размышлений, кропотливого труда и мучительных тревог, увенчавшийся моментом одинокого торжества. Оставим это нашему воображению и увидим мастера зимним вечером, когда он пришел в гости к Роберту Дэнфорту, чтобы посидеть у камелька. Там он увидел кузнеца, чья могучая фигура под влиянием семейной жизни стала как бы мягче, а движения сделались более плавными и размеренными. Увидел он и Энни, превратившуюся в мать семейства, во многом перенявшую от мужа простоту и твердость характера, но наделенную, как все еще верил Оуэн, изяществом и грацией, которые могли бы сделать ее связующим звеном между силой и красотой. Получилось так, что в тот вечер проведать дочь зашел старый Питер Ховенден, и мастер при первом же взгляде заметил на его лице незабываемое выражение холодного и язвительного осуждения.
– Оуэн, дружище! – вскричал Роберт Дэнфорт, вскочив и сжав тонкие пальцы мастера лапищей, привыкшей хватать железные прутья. – Хорошо, что ты наконец-то по-соседски заглянул к нам. Я уж испугался, что вечный двигатель так тебя околдовал, что ты забыл прошлые времена.
– Рады тебя видеть, – сказала Энни, и на ее округлившихся щеках выступил легкий румянец. – Негоже чураться старых друзей.
– Ну что, Оуэн? – вместо приветствия спросил старый часовщик. – Как подвигается работа над красотой? Ты ее наконец-то создал?
