Энни лишь слегка коснулась кончиком иголки того самого механизма, о котором уже не единожды упоминалось, как мастер схватил ее за руку с такой силой, что девушка громко вскрикнула. Она испугалась, увидев, как лицо Оуэна исказилось гримасой гнева и душевной боли. Мгновение спустя он обхватил голову руками.
– Уходи, Энни, – пробормотал он. – Я сам себя обманул и должен за это расплачиваться. Я жаждал взаимности и мечтал, что ты ею мне ответишь. Но у тебя, Энни, нет потайного ключа, который открыл бы тебе доступ к моим тайнам. Одно твое прикосновение сгубило труд многих месяцев и разрушило саму цель моей жизни. Ты не виновата, Энни, но ты меня погубила.
Бедный Оуэн Уорленд! Он и вправду ошибся, что, однако, вполне простительно, поскольку если и существовала людская душа, способная с должным вниманием и пониманием вникнуть в столь священный для него замысел, то эта душа должна была принадлежать женщине. Даже Энни Ховенден, возможно, не разочаровала бы его, обладай она чуткостью любящего сердца.
Наступившую вскоре зиму мастер прожил, доставив удовольствие всякому, кто до тех пор надеялся, что он безвозвратно обрек себя на полную никчемность по отношению к миру и на жалкую участь. Кончина одного из родных принесла ему небольшое наследство. Таким образом, избавленный от необходимости работать и утративший неустанное стремление к великой цели – по крайней мере, великой для него, – он развил в себе привычки, от которых, как представлялось, его ограждали тонкость и мечтательность характера. Но когда то возвышенное, что есть в гении, затуманивается – приземленное, наоборот, приобретает неограниченное влияние, поскольку характер этого человека оказывается выведенным из равновесия, которое до этого тонко регулировалось Провидением. В более грубых натурах оно обычно поддерживается иными силами. Оуэн Уорленд на собственном примере доказал, какие радости можно познать в необузданном веселье. Он смотрел на мир сквозь золотистые винные пары и разглядывал видения, весело бурлившие на краю стакана и наполнявшие воздух сладостно-безумными образами, которые вскоре превращаются в жалких призраков. Даже когда в нем неизбежно произошли зловещие перемены, молодой человек по-прежнему продолжал пить из чаши веселья, хотя винные пары погружали жизнь во мрак, из которого ему в лицо смеялись уродливые привидения. Его одолевала раздражительность, которая, будучи реальной и наиболее остро ощущаемой, мучила его куда сильнее, чем любые фантасмагории и ужасные кошмары, возникающие из-за непомерного потребления горячительных напитков. Что касается пьянства, то даже в самом глубоком запое он помнил, что все эти видения суть галлюцинации, а что касается раздражительности, то он твердо знал, что гнетущая тоска и есть его жизнь.
Из этого пагубного состояния его вывел случай, свидетелями которого были многие, но даже самые проницательные не могли объяснить или даже предположить, как он повлияет на Оуэна Уорленда. Случай довольно простой. Теплым весенним вечером, когда мастер со стаканом в руке сидел в компании собутыльников, в открытое окно влетела красавица бабочка и закружилась у него над головой.
– А! – воскликнул подвыпивший мастер. – Ты снова ожила после мрачной зимней спячки, дитя солнца и подруга летнего ветерка? Тогда настало время мне приняться за работу!
Поставив на стол полупустой стакан, он вышел, и больше никто не видел, чтобы Оуэн хоть раз пригубил вина.
