И вот он снова принялся бродить по лесам и полям. Можно предположить, что яркая бабочка, которая подобно духу влетела в окно, когда Оуэн сидел с буйными бражниками, и впрямь была духом, призванным вернуть его к чистой и светлой жизни, которой он выделялся среди людей. Можно предположить, что он отправился искать этот дух в его солнечном обиталище, поскольку Оуэна все лето видели гонявшимся за бабочками. Он осторожно подкрадывался, когда одна из них садилась, и долго за ней наблюдал. Когда она взлетала, он провожал глазами крылатое видение, словно ее воздушная тропа могла указать ему путь на небеса. Но что являлось целью неурочных трудов, которые снова возобновились, о чем ночной сторож узнавал по лучикам света, пробивавшимся сквозь щелки в ставнях мастерской Оуэна Уорленда? Горожане находили всем этим странностям одно-единственное объяснение: Оуэн Уорленд повредился умом! Насколько действенно и убедительно для всех и вся, как сладостно это объяснение ласкает уязвленное самолюбие косности, ограниченности и тупости. Это наилегчайший способ объяснения всего, что лежит за пределами обывательского кругозора! От Святого Павла и до нашего бедного худенького мастера красоты одним и тем же потайным ключом открывали все тайны слов или дел людей, что говорили или действовали слишком мудро или слишком хорошо. Возможно, в случае Оуэна Уорленда горожане были правы. Возможно, он и вправду рехнулся. Отсутствие сочувствия, резкие различия между ним и соседями, снимавшие всякие моральные ограничения, – всего этого хватило, чтобы свести его с ума. Или, возможно, в сочетании вышнего сияния с обычным дневным светом Оуэн разглядел столько небесного огня, что, с обывательской точки зрения, мог помутиться рассудком.
Однажды вечером, когда мастер вернулся с привычной прогулки и едва успел направить свет лампы на хрупкий предмет своих трудов, словно в этом механизме воплотилась его судьба, он чрезвычайно удивился появлению старого Питера Ховендена. При виде этого человека у Оуэна всегда сжималось сердце. Он был ужаснее всех на свете, поскольку обладал четким пониманием того, что отчетливо перед собою видел, и отличался полным неверием в то, чего не видел. На этот раз у старого часовщика нашлась для бывшего ученика пара ласковых слов.
– Оуэн, дружочек, – сказал он, – завтра мы ждем тебя.
Мастер начал бормотать какие-то отговорки.
– Нет, ты обязательно должен к нам прийти, – говорил Питер Ховенден, – ради тех дней, когда ты был для нас членом семьи. Как же, мальчик мой! Разве ты не знаешь, что моя дочь Энни обручилась с Робертом Дэнфортом? Мы устраиваем небольшой праздник, чтобы отметить это событие.
Оуэн ответил односложно, для ушей Питера Ховендена это слово прозвучало холодно и безразлично, однако в нем заключался сдавленный вопль сердца бедного мастера, который он подавил в себе, словно человек, обуздывающий злого духа. Однако он позволил себе слабое проявление чувств, оставшееся незамеченным старым часовщиком. Подняв инструмент, которым он намеревался продолжить работу, Оуэн уронил его на механизм, в который раз стоивший ему месяцев раздумий и кропотливого труда. Одно движение – и механизм разлетелся на кусочки!
