«В Новый год по СТАРОМУ стилю хочется пожелать всем НЕМОЛОДЫМ, но все еще мыслящим людям – избавиться от застарелой совковой привычки регулярно засирать свою собственную страну. Понятно, что так оно было принято во времена нашей тоскливой молодости: засрать Совок (тайно или явно) считалось доблестью. Ненавидеть его – было правилом честного человека. Хула совковой власти полагалась высшим мужеством. Но теперь-то это атавизм, ребята-старики. Это не модно совсем, не тренд. Это то, что делает вас, мои ровесники, отрезанным ломтем. Очнитесь. СССР давно нет. Усатый не правит. ГУЛАГ закрыт. Совок давно пал. Здесь – Россия. Совсем другая страна, ей-богу. Интересная, сложная, странная, но, б… ь, зуб даю, это не Совок! Выходите из подполья. Возвращайтесь к жизни».
К сожалению, околополитические экзерсисы многих наших рок-кумиров доказывают, что занятия музыкой притупляют некоторые из рецепторов: и не могут они проникнуться тезисом Райской, по-прежнему ощущают контекст брежневской эпохи, когда цементировалась их слава. Короче, перефразировав древний тезис, можно констатировать: из совка можно эмигрировать, но порой не получается искоренить из своей души.
Есть, конечно, и обратная сторона, емко и точно сконцентрированная в строчках песни «Наутилус Помпилиус», ставшей «гимном неформальных прозападных движений эпохи Перестройки»; это «Последнее письмо» (известной фанатам Бутусова/Умецкого как «Гудбай, Америка»).
Александр Кушнир в своих знаменитых мемуарах «100 магнитоальбомов советского рока» писал:
«Работа над альбомом начиналась поздно ночью, после того, как вся необходимая аппаратура была собрана, а соседи Димы Воробьева по пятиэтажной хрущевке уже спали глубоким сном. Однокомнатная квартира Воробьева была разделена на две части. Портостудия, клавиши, ревербератор и остальная аппаратура находились в комнате, а кухня была превращена в дискуссионный клуб и распивочную.
“Выходить из дома было некогда, поэтому все происходило нон-стопом, – вспоминает Порохня. – Спали вповалку по-спартански, прямо на полу. Когда, проголодавшись, мы с Тариком поинтересовались у Умецкого, нет ли чего поесть, он радостно извлек из-под кухонного стола ящик портвейна – спецпитание за спецвредность”.
“Это было рубилово на выживание, – говорит Умецкий. – Действительно, в то время мы часто искали утешение в портвейне. Но именно остатки юношеского задора позволили нам этот альбом сделать. Несмотря на то что к концу записи мы уничтожили невероятное количество спиртного и превратили квартиру в полный бардак, работа шла достаточно четко”.
Технология записи “Невидимки” по степени изобретательности оставляла далеко позади не только Полковника с Тропилло, но и Кулибина с братьями Черепановыми. Поскольку денег на покупку второй металлической пленки не было, имевшаяся была разрезана на две сорокапятиминутные части.
На первую часть писалась болванка: в заповедной “Ямахе” включался ритм-бокс, Бутусов нажимал на немногочисленные кнопки, Комаров, пытаясь не забыть гармонии, играл свои партии, а Умецкий с энтузиазмом рубился на басу. Затем на болванку накладывались со второй кассеты гитара Бутусова и пропущенный через ревербератор вокал.
Необходимо отметить, что это был первый альбом “Наутилуса”, на котором Бутусов наконец-то определился с собственным вокальным стилем. Нервная заунывность, низкие тембры и мрачные интонации придавали песням необходимую эмоциональную окраску. Бутусов привнес в “Наутилус” не только настроение, но и нечто такое, что отличает неученого гения от образованных посредственностей. И сердца даже самых отчаянных скептиков дрогнули.
…Музыкально “Невидимка” покоился на трех китах увлечения акустическим Led Zeppelin, энергетикой ленинградских групп и стилистикой Police, альбом которых Synchronicity Бутусов услышал незадолго до записи. Соответственно, большая часть “Невидимки” получилась эклектичной: несколько нововолновых рок-н-роллов (“Маленький подвиг”, “Буги с косой”, “В который раз я вижу R’N’R”), босса-нова (“Гудбай, Америка”), а также мистические и абсурдистские произведения (“Свидание”, “Мифическая столовая”, “Превращение”).
“Славу тогда сильно тянуло в ска и в ленинградские дела, а я к Питеру относился спокойно, – вспоминает Умецкий. – Моя позиция заключалась в следующем: “Не можешь играть сложно – играй просто. Главное – чтобы были энергия и драйв»”.
В итоге упор был сделан на упрощенную ритм-секцию, которая, несмотря на отсутствие живых барабанов, должна была нести мрачную энергетику, ритм и в конце концов добивать слушателя. Спустя пару лет подобная ориентация на несложный ритмический рисунок начала прослеживаться у группы “Кино”. Драматургия будущего альбома состояла из двух частей: “Как я стал невидимкой” и “Я невидимка”.
“Это был плод моего больного воображения, – вспоминает Бутусов. – Я человек хоть и не умеющий делать концепцию, но все время к этому стремящийся. Возможно, тогда мы чисто интуитивно пытались подобным образом нагнать пафоса”.
