Я положила руку на его перебинтованный бок — по его шкуре пробежала дрожь, но он не отпрянул. Я осторожно развязала повязку и сняла корку мха.
Рана закрылась и почти совсем затянулась, меж бронзовой шерсти виднелся лишь розовый шрам. Не знаю, отчего у меня на глаза навернулись слезы, и хотя я не плакала над его страданиями, но теперь разрыдалась, уткнувшись лбом ему в бок. Он грубовато подтолкнул меня носом, говоря так же ясно, как мог бы сказать словами, что поднимется и уйдет из тесной темной хижины в дикий лес.
Я не хотела этого, но отпустила его.
*****
Прежде я не боялась одиночества. Всю свою жизнь я довольствовалась лесом и присутствием матери, не желая иного общества. Когда она умерла, мне отчаянно ее не хватало. Но я не испытывала страха до того дня, как мой рогач ушел от меня в лес. Любой звук заставлял меня вздрагивать, ожидая возвращения оленя, или охотников, или какой-то нечаянной опасности. Раз за разом я теряла надежду увидеть его и вновь обретала ее, и эта круговерть разочарований изматывала больше, чем целый день охоты. А когда я не терзалась мыслями о нем, я смотрела на свои тонкие загорелые руки и спрашивала себя, могла ли моя мать превращаться в медведицу, и почему она покинула Землю, и отчего так старалась держать меня подальше от этой силы. К вечеру я решила, что во всех горестях повинна матушка, а олень исчез навсегда. Я всплакнула, отерла глаза и отправилась принести воды, чтобы приготовить ужин.
Когда в сгущающихся сумерках я подошла к ручью, из-за деревьев выступил мой олень, склонил голову и стал пить.
Будто окаменев, я стояла, прижимая к себе бадью. Олень поднял морду, с которой капала вода. Солнце зашло, и на месте припавшего к земле оленя появился мужчина, откинувший со лба волосы цвета бронзы.
В следующую минуту я уже была на той стороне, обвивая его руками. Его спина была гладкой, теплой и мускулистой, а небритая щека колола мне щеку. Мое тело сотрясало биение сердца — его, или моего, или обоих разом, а дыхание было частым и прерывистым, как после быстрого бега. С минуту он, словно вкопанный, стоял в моих объятиях, а потом руки его взметнулись ко мне, и он целовал мое ухо, и щеку, и губы, и я целовала его в ответ, и мы оба задыхались, и казалось, ноги у нас вот-вот подогнутся. Мы упали на мох, и то, что случилось между нами, изменило меня не меньше, чем путешествие к запретной Земле.
Позже мы грели у очага замерзшие ноги, и ели жареные каштаны и хлеб, запеченный с медом. Руки человека-оленя не отрывались от моего тела, а мое тело — от его рук. Когда наши взгляды встречались, он улыбался. Мы разговаривали, робко и сбивчиво. Я рассказала ему о себе всё, что знала сама. Знала же я немногое: что родилась я вскоре после того, как мать бежала с Севера, что мы мирно и покойно жили вместе, что умерла она, когда мне было четырнадцать, что уже три года я живу одна и что я никогда не знала и не говорила ни с кем, кроме нее, до того дня, как моя стрела настигла его и привела дюжину охотников к моей двери.
— Теперь ты знаешь обо мне всё, как есть, — сказала я. — Мне хотелось бы узнать о тебе столько же. Как твое имя? Кто твои родители? Когда ты меняешь облик — это дар или заклятие?
Последний вопрос заставил его рассмеяться.
— Ты назвала бы это заклятием. Он зовет это честью, славой, испытанием духа и моей силы.
— Он?
— Эмулф. Мой колдун. — Он снова фыркнул по-оленьи. — Впрочем, не столько он мой, сколько я — его. Его ставленник. Его ученик. Его Королевич.
Мне больше не хотелось притворяться.
— Я не знаю, о чём ты говоришь, мой олень.
Безоглядный животный страх расширил его глаза.
— Я не могу сказать тебе больше. Это запрещено.
— И кто же запретил тебе это? — Я теряла терпение. — Твой драгоценный колдун Эмулф? Которого ты страшишься, и бежишь от него как от огня?
Он отвернулся от меня, склонив голову.
— Все напрасно, Милдрит. Я не могу быть для тебя тем, кем хочу. Я беглец, бесславный изгой. Лучшее — и единственное — что я могу сделать, — это бежать без оглядки.
Я вцепилась в обернутую вокруг его нагих плеч шкуру, подтянув точеный нос с горбинкой к своему носу.
— И кому же так будет лучше? — возмутилась я. — Не мне, да и не тебе тоже, что бы ты ни говорил. — Я встряхнула его. — Начнем сызнова.
Поначалу он отмалчивался. Живущей во мне медведице хотелось рычать и грозить, но олени бегут от медведей. Вспомнив, как в детстве мама превращала постылую мне работу в игру, я поцеловала его и любила до тех пор, пока он, наверное, позабыл, что на свете есть человек по имени Эмулф. А после, когда мы, обнявшись, свернулись у угасающего огня, я вновь попросила его рассказать свою историю.
