Три дня напрасно стучали к нему старейшины, напрасно предупреждали, что выступило из Солгата ханское войско. Напиток любви самый пьяный из всех; дуреет от него человек. А на четвертый день улетела Гюляш-Ханым из башни. Обернувшись птицей и улетела к своим, узнала, что приближается к Балаклаве Черкес-бей. Скакал на белом коне Черкес-бей впереди своих всадников и, услышав в стороне женский стон, сдержал коня. В кустах лежала Гюляш-Ханым, плакала и жаловалась, что обидел ее балаклавский князь, надругался над ней и бросил на дороге.
– Никто не возьмет теперь замуж.
– Я возьму, – воскликнул Черкес-бей, – а за твою печаль заплатит головой балаклавский князь.
И думала Гюляш-Ханым по дороге в Солгат – кто лучше, один или другой и хорошо бы взять в мужья обоих, и князя и бея, и еще цыгана Ибрагима, о котором хорошо рассказывает мать. Когда имеешь много, хочется еще больше.
А балаклавский князь искал повсюду Гюляш-Ханым и, когда не нашел у себя, пошел, одевшись цыганкой, искать в ханской земле. Через горы и долины дошел он до Солгата. На много верст тянулся город, но не было никого на улицах. Весь народ пошел на площадь к ханскому дворцу, потому что Туды-Мангу-хан выдавал младшую дочь замуж и угощал всех, кто приходил. Радовался народ. Сто чалгиджи и сто одно думбало услаждали слух, по горам горели костры; ханские слуги выкатывали на площадь бочки с бузой и бекмесом; целое стадо баранов жарилось на вертеле. Славил солгатский народ Туды-Мангу-хана и его зятя Черкес-бея.
Завтра утром повезут Гюляш-Ханым мимо мечети султана Бейбарса; будет большой праздник. Думала об этом Гюляш-Ханым, и что-то взгрустнулось ей. Подошла к решетчатому окошку в глухой переулок и вспомнила балаклавского князя.
– Хоть бы пришел!
И услышала с улицы, снизу, старушечий голос:
– Хочешь погадаю; вели впустить.
Велела Гюляш-Ханым впустить ворожею и заперлась с ней вдвоем.
– Гадай мне счастье.
Посмотрела Гюляш-Ханым на цыганку. Горели глаза безумным огнем, шептали уста дикие слова. Отшатнулась ханша. Упали женские одежды, и бросился к ней балаклавский князь. Бывает луна белая, бывает желтая. Посмотрели люди на небо, увидели сразу три луны: одну белую и две в крови. Подумали – убили двух, третий остался. Вскрикнула Гюляш-Ханым. Вбежал Черкес-бей. В долгом поцелуе слились уста. Мелькнуло лезвие ятагана, и покатились две головы любивших. Оттолкнул Черкес-бей тело Гюляш-Ханым и женился в ту же ночь на старшей дочери хана. Потому что не должен мужчина жалеть бабу.
Теперь от Солгатского дворца остались одни развалины. Совсем забылось имя Гюляш-Ханым. Но в осеннюю пору, когда у местных татар играют свадьбы, в лунную ночь видят, как на том месте, где был дворец хана, встречаются две тени. И спрашивает одна:
– Зачем ты погубил меня? И отвечает другая:
– Я любил тебя.
Давно это было. Люди жили, называя время то, веком золотым. И вдруг, ни с того, ни с сего, все враз изменилось. Казалось, что само время вспять повернуло, к временам первого творения. Горы, словно живые, в пляс пустились, сбрасывая с вершин огромные глыбы камня, с грохотом несущиеся вниз и сметающие все на своем пути. Ожили вулканы. Огромный Карадаг взорвался, взметнув на огромную высоту столб огня. Пытался и Аюдаг силу свою показать, да не хватило ее, чтобы величие человеку явить. Вспучился горб, вверх над водой поднимаясь, вздымались склоны-бока от тяжкого дыхания, раскачивались на них деревья из стороны в стороны, треща и ломаясь. Раскрыл огненную пасть он, чтобы жидкой лавой излиться, только пасть та находилась слишком близко от воды. Поднялась волна высокая, хлынула внутрь, и успокоился Аю-Даг, застыл на века неподвижно. А земля тяжко стонала, растрескивалась, словно пытаясь разорвать в клочья покровы свои. Громами чудовищными, молниями