После бессонной ночи и не самого крепкого сна ему следовало бы чувствовать себя разбито, но он не знал этого чувства ни в прошлой жизни, когда искра позволяла бодрствовать сутками, ни в этой, где все шишки, что на него сыпались, доставались Райзу — по праву первого носителя зеркальной печати. Того, конечно, тут же латала исцеляющая, но со своей внимательностью Райз наверняка замечал прилетающие ему мелкие уколы. Повезло, что поставленная печать работала по принципу очередности, а не как у Керавы — по принципу ближайшего к некроманту. Иначе его нездоровый образ жизни бил бы и по Каре, чего Къярт уж точно не хотел.
— Есть успехи? — поинтересовался Райз, когда тот закончил с водными процедурами и вернулся в комнату.
— Пока ничего. Я хочу потратить еще сегодняшний день и, возможно, завтрашний. Если так ничего и не получится, пойду другим путем.
— Хорошо. Времени у нас пока достаточно.
— Поглощение энергии из оставшихся кристаллов в крипте придется отложить. Я буду здесь: вы с Карой можете прогуляться.
Къярт подошел к окну и, отодвинув край занавески, посмотрел на заснеженную улицу. В ее конце возвышалась башня с часами, чей звон он слышал даже во сне. Дон, дон, дон, сливающиеся воедино с хлопками выстрелов.
— Смысла вам сидеть в гостинице все равно нет.
— Я бы поспорил, — Райз посадил летучую мышь на подлокотник кресла. — Один из нас так или иначе должен за тобой присматривать. Так что пока никаких прогулок.
— Что со мной случится? С тремя зеркальными печатями, еще и в гостинице посреди города.
— Даже не знаю. У тебя же талант.
— Иди уже отсюда, — вяло огрызнулся Къярт.
— Я скажу обслуге, чтобы тебя не беспокоили. Позовешь, если что-то понадобится.
Провожаемый пристальным взглядом Райз вышел из комнаты.
Для завтрака было поздно, для обеда — рано, а потому Къярт решил продолжить свои изыскания и прерваться на перекус позже.
В итоге он все-таки потерял счет времени, и на обед его самым грубым образом вытащил Райз, отказавшийся дать еще полчаса или хотя бы десять минут.
За оставшийся день Къярт перепробовал все, что только мог: печать призыва первой ступени, второй ступени, попытки что-либо сделать, находясь, как в заводи, так и в реальном мире; почувствовать свое прикосновение к мышке, отправить ее в ванную комнату с приказом занять случайное место и попытаться это самое место предугадать. Все бестолку.
После ужина Къярт вернулся к экспериментам, при этом стараясь следить за временем. Отсутствие малейшего прогресса, хоть какого-нибудь подтверждения, что он движется в верном направлении, заметно тушило запал, но он твердо решил уделить проблеме еще один день.
Сперва позавтракав, затем пообедав, Къярт уже настраивался, что за ужином публично признает свое поражение, когда очередная попытка получить отклик от мыши возымела успех. Успех — слишком громко сказано, но что-то у него получилось.
Касаясь метки-привязки, в какой-то момент Къярт ощутил, как воздух становится плотнее и холоднее. Это чувство все нарастало и нарастало, смыкалось плотным коконом, пока он не открыл глаза и не увидел вместо гостиничной комнаты зеленую водную толщу.
Никогда прежде он не переносился в заводь без использования печати призыва. Но не сказать, что до этого он всерьез пытался.
Къярт посмотрел вверх. Где-то там, на горизонте, находились миллионы душ, и он мог призвать любую из них. Он мог сделать это и в свои предыдущие погружения, просто не было нужды: каждый раз он приходил за кем-то определенным. Но сейчас он был здесь не для призыва.
Къярт подплыл к летучей мыше — единственной прикованной к якорю за шею. Коснулся воткнутого в песок штыря, провел пальцами по тонкой цепи, что вела к призванной душе. Прежде он никогда не прикасался к душам, что находились в заводе. Плавал вокруг, смотрел — сколько угодно. Но не прикасался.
Казалось, он не успел толком и руку приблизить к зверьку, как его вышвырнуло в реальность. Но реальность уже была иной.
Вместо одной — целых две, наложившиеся друг на друга, словно картинки на прозрачном пергаменте. Къярт видел висящую на карнизе вниз головой мышь и видел самого себя, сидящего в кресле с широко распахнутыми глазами. Стоило сфокусировать взгляд на слое с мышью, и его собственный слой начал блекнуть, расплываться. Он сконцентрировался на том, что видела летучая мышь, не забывая следить за тем, чтобы окончательно не потерять свое собственное зрение. Не хватало еще оказаться запертым в мышинной голове.
Что произошло с сознанием зверька? Оно все еще здесь? Подавленное? Или же замещенное? Контролирует ли он сам действия зверя, или же тот подчиняется его приказам? Существует ли в данном случае разница между двумя этими состояниями?
В груди неприятно зазудело. Но не в его груди. В мышинной.
Чем дольше Къярт находился в голове зверя, тем лучше понимал его чувства. Речь шла не только о зрении, но и об эмоциях. Зверь был напуган. Он находился почти что в состоянии перманентной паники. Еще бы, даже Коготь поначалу был не в себе. А уровню интеллекта летучей мыши уж точно было далеко до гривьего.
Летать. Нужно попробовать летать.
