— Эх, компаньон, компаньон! Да разве в Карагаеве этом дело? Здесь вот чувствую, — Ландсберг постучал пальцами по груди. — Здесь чувствую, что не только его, но и меня закопать иваны хотят! Если не в прямом смысле, то кровью карагаевской замазать!
— И что делать станешь? Начальство упреждать нельзя: следствие образуется, начнут иванов трясти, а те не дураки, чтоб в сознание идти. От них отступятся, а сколько тебе, Христофорыч, жить опосля останется? Каторга не простит! Упредишь Карагаева? То ж самое, в конечном итоге, выйдет…
— Знаю, Михайла. Только одно мне остается: повезу Карагаева на Ведерниковский станок, да не довезу. Коляску переверну, будто лошадь понесла, что ли…
— А Карагаев твоих хитростей не заметит? — насмешливо прищурился Карпов. — Он тебя, в таком разе, Христофорыч, в злоумышлении на свою личность обвинит!
— Да пусть хоть и меня! Надеюсь, князь Шаховской меня в обиду не даст, не дозволит по такому поводу под суд отдавать. И потом — тут, на Сахалине, столько дел для меня нашлось. Сам же видишь, загрузили строительными и архитектурными делами до макушки. Кто без меня это делать станет?
— «Не даст в обиду»! — в сердцах сплюнул Михайла. — Больно хорошо ты про людей думаешь, Христофорыч! Ты для князя главное уже сделал, с тоннелем помог. Сам говорил — он ныне одной ногой здесь, а другой в Петербурге, при новой должности. Что ему теперь Сахалин, что всякие дома и мосты, которые ты тут строить начал, да не закончишь? Тьфу!
— Не кипятись, Михайла! По-умному ведь все сделать можно. По-хитрому! Упряжь заранее подрежу, а в нужном месте вожжи сильно рвану. С одного бока постромка лопнет, лошадь в сторону пойдет. Вот коляска и перевернется.
— Мотри, Христофорыч, сам себя не перехитри! — предостерег Михайла.
В тот день друзья едва не поссорились, и расстались холодно.
К восьми часам, как ему было велено, Ландсберг подкатил на коляске к канцелярии тюремного управления. Соскочил с коляски, и с шапкой в руках, придерживая по уздцы лошадь, дожидался у крыльца Карагаева. Тот вскоре вышел — грузный одышливый мужчина лет под пятьдесят, в нечистом мундире, трещавшем на нем по всем швам. Смерил Ландсберга неприязненным взглядом, к чему придраться не сыскал, спросил только:
— С лошадьми-то управляться способен, инженер?
— Не извольте беспокоиться, ваше благородие, с детства управлялся. Да и на военной службе тоже…
— Не тарахти. Никому про твою службу слушать не интересно! — оборвал Карагаев, забираясь в коляску и обдавая все вокруг густым перегаром. — Езжай, да не шибко гони: я солдат вперед пешим ходом отправил, чтоб на полпути догнать их.
Это для Ландсберга было сюрпризом: про солдат вчера на раскомандировке никто и не поминал. Что ж, все, что ни делается — к лучшему, подумал он, трогая лошадь.
Едва выехали за околицу поста, Карагаев принялся возиться с револьверами, которых у него, как и говорили иваны, оказалось два. Изрядно пьяный седок за спиной, с заряженным оружием невольно заставлял Ландсберга нервничать, и он искоса, чтобы не раздражить вспыльчивого надзирателя, постоянно поглядывал назад.
И все-таки выстрелы оказались для него неожиданностью. Ландсберг вздрогнул, лошадь храпнула и рванула было с места. Он натянул вожжи, обернулся. Карагаев, как выяснилось, стрелял по собачонке, увязавшейся за коляской с поста.
— Чего встал? — прикрикнул на него Карагаев. — Не бойсь, каторга, твой час еще не пришел!
Примерно через полчаса он сам велел остановиться, раскрыл захваченный с собой саквояж, выпил водки из дорожного лафитника и наскоро закусил. Заправившись таким образом, Карагаев закурил и велел трогаться. Ландсберг молчал, седоку было явно скучно, и он начал придираться:
— Как же ты мог, как тебя там… Инженер, в общем… Как же ты посмел сволочню эту каторжную распустить? Почему дисциплины на Ведерниковском станке нет?
Ландсберг пожал плечами:
— Сам, как изволите видеть, арестантский халат ношу, ваш-бродь. Вот и слушают меня рабочие в пол-уха, как говорится.
— «В пол-уха»! А за сие на каторге бьют в ухо! — со смехом скаламбурил Караганов. — Сам-то, слыхать, из бывших благородий будешь? Науки-то свои где постигал?
— На военной службе, ваш-бродь, постигал. Как вы изволили заметить, из офицеров. Служил по саперной части.
— Из охвицеров, стало быть? Ох, не люблю вашего брата! Оне мне, сволочи, всю жизнь как есть поломали… Сам-то, поди, на военной службе нижних чинов поедом ел? Не так, скажешь, инженер?
— У гвардейских саперов это не принято, ваш-бродь!
— «Не принято»! Все вы так поёте, как в каторгу попадаете! Ты-то, небось, сразу к князюшке нашему прибился-притулился. Вишь, на должность инженерную устроился, вместо того чтоб на нарах гнить! Неохота на нары, инженер, а?
— Кому ж туда охота, ваш-бродь? — дипломатично отозвался Ландсберг.
— Ишь, вежливый какой! Обходительный с начальством, ваше бывшее благородие! Смотри, попадешь мне под горячую руку — не погляжу, что охвицер да инженер! Вмиг на «кобылу» пошлю. Князь твой и спохватиться не успеет.
