Захватив упряжь, Ландсберг неспешной тряской рысью направился в Александровский пост, донельзя довольный тем, что его план удалось успешно осуществить. Поблагодарил Ландсберг и судьбу — за то, что уберегла его от того, чтобы заранее подрезать упряжь в нужном месте. Надрез могли бы заметить. А вот размочаленный камнем ремешок, к тому же обильно смоченный перед дорогой кислотой, у фельдфебеля, к примеру, никаких сомнений не вызвал. Значит, не вызовет и у конюхов.
Так оно и вышло. «Головка» каторги, взявшая у «патриарха» Пазульского «санкцию на спытание» Ландсберга, нехотя, но отступилась. Пазульский объявил иванам: Барина более не трогать! Пусть ходит по земле как желает…
У Ландсберга после этого приговора старейшины словно камень с души скинули — однако Михайла Карпов все же предостерег:
— Ты, Христофорыч, все одно ходи да оглядывайся почаще! Пазульский у здешних иванов и бродяг в агромадном авторитете, канешно, но жизнь-то переменчива! Блатной ведь своему слову истинный хозяин — сегодня дает, а завтра обратно забирает. С этакого «отступника» и не спросишь: по каторжанским законам, обещание свято лишь то, что один иван другому дает. Аль бродяга бродяге. А обмануть чужака, не ихнего то есть — это и за грех не считается. Скорее наоборот. Так что смотри, ваш-бродь!
Тем не менее Ландсбергу никто из блатных больше дороги не заступал, даже после смерти Пазульского, случившейся месяца через два после «спытания». Блатная верхушка каторги словно перестала замечать Карла.
Несмотря на загруженность Ландсберга инженерными и деловыми обязанностями, у него все же было вдосталь времени для размышлениями над превратностями судьбы. Не умри в раннем детстве Карла его отец, младший Ландсберг вполне мог и не стать военным. Остался бы в поместье помощником старшего брата, Генриха, стал бы помогать ему по хозяйству, а со временем заделался заправским сельским помещиком, женился бы на скромной немецкой девушке из соседнего поместья, которая нарожала бы ему трех-четырех наследников…
Не произойди под Плевной, в период Второй русско-турецкой войны, случайной встречи с инженер-генералом Тотлебеном — наверняка не было бы впоследствии и знакомства с его дочерью, Марией, и не пережил бы Карл состояния безумной влюбленности.
Не случись в его жизни перспективного знакомства с Марией Тотлебен из высшего общества — вряд ли Карл рискнул бы одалживать огромные суммы денег у своего квартирного хозяина, Власова.
Да и само знакомство с Власовым — вряд ли состоялось, не набреди вольноопределяющийся Карл в свое время в поисках комнаты на билетик в его окошке…
А грязное предложение старика Власова поживиться за счет казны — разве предложил бы тот Карлу мухлевать с подрядами и прочим, если бы Ландсберг не получил в батальоне должность финансиста?
Но история, как утверждают, не знает сослагательного наклонения. И со временем Ландсберг стал фаталистом и уверовал в то, что все, что с ним случилось, было предопределено судьбой. И каторга стало для него концом прежней жизни и началом новой.
Какой? Этого он не знал… Как не знал пока и того, что та же самая каторга, которую он мучительно проклинал, подарит ему новую и весьма неожиданную любовь…
Ольгу Владимировну Дитятеву вполне можно было считать жертвой Сахалина, необъятной российской географии и собственного романтического сумасбродства, свойственного молодости во все времена.
Она была дочерью обедневшего тверского помещика, выросла в дряхлеющей усадьбе, получила кой-какое домашнее образование и взапой читала французские романы. Повзрослев, Ольга поняла, что никакой принц на белом скакуне никогда не доберется до скучной и серой тверской глубинки, а все попытки суетливой маман пристроить дочь за приличного обеспеченного соседа обречены на провал из-за отсутствия перспективных соседей. Впрочем, о замужестве Ольга думала своеобразно — просто этот путь был единственной тропинкой, могущей перенести провинциальную девицу из скучных сельских кущей в интересный и яркий мир. Слава богу, что дальняя родственница в Санкт-Петербурге, давным-давно овдовевшая и к тому же похоронившая двух компаньонок-приживалок, предложила Дитятевым отправить свою дочь к ней.
Радость Ольги, впрочем, была недолгой. Вырвавшись из провинциальной глубинки в блистающую столицу, она быстро поняла, что просто поменяла одну клетку на другую. Тетушка и не мыслила выводить молоденькую провинциалку в свет — да если бы даже и захотела это сделать, то возможностей к этому решительно никаких не имела. Тетушка давно одичала в своем столичном особнячке, жила настоящим анахоретом и неделями не выходила из дома. А когда выходила, то не добиралась дальше мясной и зеленной лавок по соседству, где нудно и с пристрастием проверяла счета кухарки. Единственное исключение, которое она сделала для юной компаньонки Ольги, да и то после долгих уговоров, были редкие походы в ближайший публичный сад.
