Тот и вразумил — что и как следует делать. Да к тому же оказался настолько любезен, что совершенно добровольно взял на себя тягостное бремя похоронных и всех сопутствующих хлопот. Он же, разбирая по просьбе Ольги тетушкины бумаги, нашел должным образом выправленное завещание, согласно которому девушка получила скромное наследство. Впрочем, большую часть денег пришлось отдать нотариусу и лавочникам — в счет тетушкиных долгов, которых оказалось великое множество. Но Ольга не роптала — главным в наследстве она видела полученную свободу и возможность не просить денег у отца, ставшего ей в одночасье чужим человеком.
Столь неожиданно обретенная свобода для Дитятевой оказалась, впрочем, понятием относительным. Друзей и подруг за четырнадцать месяцев пребывания в столице Ольга так и не обрела, Петербурга по-прежнему боялась, и лишь по утрам, отчаянно труся, в одиночку выбиралась в тот самый ближайший публичный сад, где присаживалась на краешек скамейки и кланялась даже угрюмым дворникам, ожесточенно шоркающим метлами по опавшим листьям. Высидев в саду часок, она спешила поскорее домой.
А потом Дитятева случайно, в том же саду, познакомилась с некоей девицей из «новых» — коротко стриженной, курившей мужские папиросы и глядевшей на весь белый свет с усталым презрением. Девица, увидев в Ольге провинциальную непосредственность, вяло заинтересовалась знакомством. И вскоре свела ее с друзьями — небольшой группой «свободномыслящих» молодых людей.
Кое-кто из группы учился в университете, часть уже была отчислена из оного. Молодежь регулярно собиралась на разных квартирах «на чаепития», долго и до хрипоты спорила о неизбежности революционных преобразований, корила общество и Россию за пассивность и долготерпение. Та же новообретенная подруга дала Ольге свою рекомендацию для вступления в некое тайное общество, где много говорили о революции, тиранах, грезили переменами в обществе и России.
Однако у Ольги, несмотря на всю ее провинциальную непосредственность, оказался живой склад ума, и очень быстро она сумела понять, что за пламенными речами «бунтарей» и бурными дискуссиями о будущем ничего, собственно, и не стоит. В «тайном обществе» много и красиво говорили — но ничего не делали для того, чтобы это самое прекрасное и призрачное будущее из запрещенных к чтению романов оказалось реально близко. И Ольга Дитятева понемногу стала отдаляться от скучных «бунтарей», решив для себя сначала выучиться какому-нибудь действительно полезному делу, а потом применить свое новоприобретенное умение в практической жизни.
Она закончила женские акушерские курсы при Петербургском университете, и совсем было собралась вернуться в Тверскую губернию, помогать темным и забитым крестьянкам. Однако новая подруга Татьяна Аржанникова, закончившая курсы вместе с нею и «доподлинно знавшая» об ужасном и бесправном положении женщин, волею судеб оказавшихся в российской каторге, рвалась ехать и «делать дело» не просто в провинцию, а на… Сахалин. И подруги, мало представлявшие себе истинное положение женщин на каторгах и жизнь каторжан вообще, с горячностью и упорством молодости вступили в неравный поединок с мощной бюрократической машиной чиновничьей России, испрашивая дозволения поехать на каторгу добровольно.
В больших и малых кабинетах сначала над ними просто посмеивались, потом рвение подруг стало вызывать у чиновников Главного Тюремного управления империи естественное раздражение людей, хорошо понимающих, что от добра добра не ищут. И, наконец, на них просто махнули рукой: глупые романтичные барышни желают принести свою молодость на алтарь Отечества? Извольте, кладите…
Бюрократическая машина скрипнула, задвигала шестеренками и пришла в движение. Письменные прошения девиц украсились надлежащими резолюциями, и однажды курьер в фуражке с гербом Тюремного Управления принес Дитятевой большой конверт с множеством сургучных печатей, в котором содержалась бумага с дозволением следовать в каторгу за казенный счет.
Аржанникова, получившая такой же казенный конверт, вовремя опомнилась, неожиданно стала задумчивой, и частенько, к слову и просто так, стала заговаривать о стариках-родителях, которых этот ее сахалинский анабасис просто убьет. Видя непоколебимость Ольги, Аржанникова сменила тон и стала жаловаться на собственное нездоровье, а под конец, когда все необходимые разрешительные бумаги для поездки в каторгу были собраны, просто отказалась ехать, призывая одуматься и подругу. Ольга же, переживая от предательства Татьяны и в глубине души боясь ехать на край света в одиночестве, все же посчитала для себя зазорным отступать в последний момент. И… уехала-таки в Одессу, где и получила билет второго класса на пароход Добровольного флота, готовый отправиться через полмира на далекий остров Сахалин с очередной партией «живого груза» каторжан.
