Велика означенная сумма была и для лавочника, даже не последнего «пошибу». Но с Никитиным вопросов «как» и «откуда» не возникало: вся каторга знала, что до выхода из тюрьмы на поселение Никитин держал «майдан», дело весьма и весьма доходное. А став лавочником, не брезговал скупать-перепродавать краденое барахлишко, пушнину и старательское золотишко.
Злодеи-убийцы, впрочем, были вскоре схвачены: их подвела, как водится, глупая алчность: взяв «агромадейший слам» грабители польстились на серебряные часы-луковицу Никитина, красная цена которым была в два рубля серебром. С каковыми часами и были схвачены при попытке заложить их в трактире.
Трое злодеев-убийц были вскоре схвачены: их подвела глупая алчность. Взяв «агромадейший слам», грабители польстились на дрянные часы-луковицу Никитина. С каковыми часами они и были схвачены при попытке заложить добычу в трактире.
Грабители оказались из ближнего Сонькиного окружения. Все трое были изобличены свидетельскими показаниями и уликами. Денег, однако, как ни старались военные и гражданские власти, не нашли ни копейки.
Подозрение в соучастии и вероятном подстрекательстве опять пало, разумеется, на мадам Блювштейн. Но трое грабителей упорно на ее счет молчали и даже «отмазывали», несмотря на посулы спасти убийц от верной виселицы. Двоих в марте следующего года сахалинский штатный палач Комлев и повесил, третьему горемыке в последний момент виселица была «милостиво» заменены сотней плетей и бессрочной каторгой с приковыванием к тачке в первые пять лет.
Бить Комлев, как знала вся каторга, мог по-всякому. Поклонится перед экзекуцией наказанный горемыка палачу «копеечкой» — плеть Комлева ложилась на спину хоть и звучно, «взаправдишно», но бережно. Такой наказанный сам мог встать с «кобылы». Тех, кто поскупился, или чья родня либо дружки-приятели деньжонок не имели, Комлев сёк «сурьезно», сотня плетей имела следствием до костей просеченную спину и скорую мучительную смерть наказанного.
Все ожидали, что Сонька Золотая Ручка непременно нанесет перед экзекуцией Комлеву визит, «поклонится» денежкой — если не сама, то пришлет кого. И сам Комлев ждал — да напрасно! Наказанный, рассказывали, тоже потихоньку спросил у Комлева, уже лежа на «кобыле» — не заступился ли кто за него?
— Не-а, паря, не заступились, — ощерился Комлев, доставая из лохани с соленой водой тяжелую многохвостую плеть. — Так что поддержись-ка!
И высек так, что бедолагу два раза водой отливать пришлось, для чего экзекуция по команде надзирающего медика, младшего врача Александровской окружной лечебницы надворного советника Ромуальда Антоновича Погаевского, дважды прерывалась. В камеру наказанного тоже отнесли без памяти. В сознание тот так и не пришел — так в забытье и помер, избежав, во всяком случае, приковывания к тачке.
— А у Соньки энтой бессовестной, слышь, Карл Христофорыч, уже новый хахаль объявился, — докладывал накануне экзекуции «кумпаньону» Михайла. — Сеньке отставку дала, вроде как Колька Богданов к ней похаживать стал. Не иначе, новое дело готовится! Попомнишь меня, Карл Христофорыч!
— Ну хоть намекни! — не выдержал Ландсберг. — Или вовсе тогда не рассказывай, что ли…
— Намекнуть, говоришь? Да ты и сам умный, Карл Христофорыч! И местных богатеев наперечет, не хуже меня, знаешь. Ну тебя, братьев Бородиных да Есаянца из сонькиного списка исключить легко можно: коммерсанты вы все сурьезные, денежки не под полом, а в банке да в ссудно-сберегательной кассе держите. А Соньку больше интересуют те, кто кубышку предпочитает. Всё, Карл Христофорыч, более не скажу ничего, и не пытай даже!
Допытываться, разумеется, Ландсберг не стал. И через неделю сам узнал имя новой жертвы, коим оказался опять-таки лавочник и тайный ростовщик Лейба Юровский, из евреев. Ограбленного и убитого Юровского перед смертью, судя по следам на теле, изрядно пытали. Сколько у него было взято, — точно так и не было установлено: осторожный ростовщик либо не вел никаких денежных записей, либо хранил их как зеницу ока. Жена Лейбы, Ривка поначалу сгоряча заявила было следствию про двести украденных у мужа тыщ. Но в такую цифру просто не поверили, да и сама Ривка вскоре от своих слов отказалась.
По подозрению опять были взяты под стражу уголовники из Сонькиного ближнего окружения. И на нее, опять-таки, пало подозрение в подстрекательстве. Однако доказать ничего не удалось, и арестованных по делу вскоре выпустили. Денег, как и в деле Никитина, не нашли и следа.
— Теперь жди Сонькиного побега, — докладывал Ландсбергу Михайла. — Ежели теперь мадам Блювштейн в бега подастся — значит, точно она это дело спроворила. С такой добычей и бежать сподручно!
Как в воду глядел Михайла. Сонька не явилась на очередную проверку, к следующему утру хватились и Сеньки Блохи. На поимку беглецов была отряжена воинская команда с двумя охотниками-гиляками в проводниках.
Гиляки-таежники быстро нашли след, солдатам был указан и наиболее вероятный маршрут беглецов. Воинская команда, совершив марш-бросок, села в засаду в указанном гиляками месте.
