Первая «семейная» зима Ландсберга на Сахалине оказалась весьма «урожайной» на лисиц. Среди них частенько попадались и чернобурки, представляющие собой особую ценность. Добывали лисиц на острове преимущественно не ружьем, а раскладыванием начиненных стрихнином приманок. И здесь между поселковыми охотниками частенько возникали нешуточные дрязги и ссоры относительно принадлежности ценных пушистых трофеев. Поди-ка, докажи, что чернобурка, позарившаяся на чью-то отравленную приманку близ поста и найденная спустя какое-то время где-нибудь в распадке, подохла именно от твоей! Поэтому Ландсберг не занимался промыслом в окрестностях островной столицы, а всякий раз нанимал гиляков с собачьими упряжками и уезжал за лисицами за несколько десятков верст, далеко на север. Из этих экспедиций он, как правило, с пустыми руками не возвращался и частенько после таких вылазок с затаенной гордостью присовокуплял к своим пушистым трофеям пару-тройку соболей.
Шкурки Ландсберг тоже выучился обрабатывать сам, однако занимался скорняжим ремеслом без особого желания и от случая к случаю — и не потому, что помнил о своем дворянском происхождении или брезговал. Блеск мехов, их шелковая нежность неизменно вызывала у него ностальгические воспоминания о Петербурге, об оставшейся где-то по другую сторону перейденного раз и навсегда Рубикона невесте, о Марии Тотлебен. О своем похороненном раз и, видимо, навсегда будущем…
Но с каждым прожитым и пережитым на Сахалине днем это прошлое становилось все призрачнее и дальше…
В один из необычно ясных и солнечных февральских дней местные гиляки, нанимаемые зимой для доставки с материка почты, доставили ценное денежное письмо от отца Ольги Владимировны. Сообщая о скоропостижной смерти ее мачехи, отец прилагал к письму триста рублей.
Не слишком огорчившись известию о смерти женщины, которую она так ни разу и не повидала, денежному переводу Ольга Владимировна обрадовалась, как ребенок. Два-три месяца назад Ландсберг настоял, чтобы ссудить ей в долг — иначе она не соглашалась — небольшую сумму на аренду помещения, лекарства и медицинские расходные материалы. Теперь у Дитятевой появилась возможность не только вернуть долг, но и произвести дополнительные закупки, а также оказывать благотворительную помощь своим неимущим пациенткам. Кроме того, был решен отложенный до начала весенней навигации вопрос с возможностью покупки билета второго класса до Одессы — если, паче чаяния, ей все же придется уезжать.
Но придется ли? И хочет ли она нынче уехать? Акушерская практика у Ольги Владимировны с помощью жены окружного начальника вроде наладилась. Более того: деньги за визиты состоятельных пациенток стали представлять хоть и тоненький пока, но все же постоянный финансовый ручеек. Этот ручеек позволял ей в полной мере заботиться о неимущих сахалинках.
И, конечно же, Ландсберг. Если у Ольги Владимировны и были поначалу какие-то сомнения относительно правильности сделанного ею выбора в пользу фиктивного брака, то время показало полную их беспочвенность. Более того: Дитятева стала ловить себя порой на досаде, которую вызывает у нее неизменная холодная корректность этого человека. Неужто он и вправду совершенно равнодушен к ней? Ольга Владимировна одновременно и боялась того, что когда-нибудь увидит в глазах Ландсберга нечто большее, чем почтительное внимание, и чисто по-женски огорчалась тому, что мужчина, с которым она живет под одной крышей, совершенно не проявляет к ней интереса.
Пролетела незаметно первая зима на каторжном острове для Соньки Золотой Ручки. С опозданием, но все ж пришла на Сахалин и весна 1887 года. Майское солнце окончательно растопило снег в посту Александровский, и лишь помойки, засыпанные шлаком и золой, почти до середины июня хранили в своей зловонной глубине последнюю наледь минувшей зимы.
С первой весенней зеленью на Сахалин пришло время «генерала Кукушкина» — время почти массовых побегов из-под надзора бродяг и самых отпетых арестантов-кандальников. Побег зимой — дело совсем гиблое, а вот весной прокормиться в тайге и попытаться добраться до самого узкого места Татарского пролива, а там и до материка желающих хватало. Обычные разговоры в тюрьмах так или иначе сходились на весеннее поре и кукушке («генерале Кукушкине»): вот, мол, как зазеленеет в тайге, так и я подамся кукушку слушать. Как вариант — пойду-ка я, послужу «генералу Кукушкину»…
На поимку беглых обычно отряжали гиляков. Те охотно, рассчитывая на призовые три рубля, установленные на Сахалине той поры за каждую пойманную «голову», шли по следу беглецов. И редко возвращались с пустыми руками. Солдаты, а паче чаяния тюремные надзиратели, крайне неохотно принимали участие в экспедициях по поимке беглых, особенно из бродяг, этой тюремной элиты. За бродягу запросто могли и зарезать — если не он сам, то дружки.
