Хитрая Сонька и в организации побега не обошлась без столь любимой ею всю жизнь театральщины. Сенька Блоха шел как есть, а она надела солдатскую форменную одежду, изображая конвоира, ведущего пойманного беглеца в пост. Не ожидали беглецы только одного: обозленные трехдневной погоней солдаты сговорились при обнаружении беглых стрелять на поражение.
И едва «беглый с конвоиром» показались на опушке, солдаты прицельно открыли огонь. Сеньку Блоху пуля нашла с первого залпа, и он, завопив, бросился ничком на землю, зажимая рану листом лопуха. Соньке опять-таки повезло, пули ее миновали. И она вслед за дружком проворно легла в высокую траву и заголосила:
— Не стреляйте, сдаюсь я!
Никаких денег при беглецах не оказалось. Обманулись в ожидании и те, кто предвкушал непременное последствие всякого пресеченного побега — наказания Соньки плетью. К десяти ударам плетью ее все-таки приговорили — однако по заявлению мадам Блювштейн перед экзекуцией она была освидетельствована медиками на «предмет подтверждения беременности». И по ходатайству врачей Александровского лазарета Сурминского и Перлина, подтвердивших беременность Соньки, от плетей она была освобождена.
Разговоров после этого ходило множество. Одни утверждали, что сей диагноз обошелся мадам Блювштейн в кругленькую сумму. Другие, не оспаривая «липовый» характер медицинского заключения, уверяли, что ни копейки Соньке сие ходатайство не стоило. И что врачи пошли на этот шаг, будучи принципиальными противниками телесных наказаний, особенно для женщин. Последнее было логичным: медики, неоднократно присутствуя на экзекуциях, как никто другой знали страшные последствия телесных наказаний.
И еще обыватели каторжной столицы Сахалина шептали о том, что медицинское заключение о «беременности» Соньки было подписано с подсказки самого генерал-губернатора. А кто-то и вовсе уверял, что Сонька отправила на освидетельствование вместо себя какую-то беременную поселянку. Как в таком случае медики не обнаружили подмены — Сонька ведь была весьма знаменита и легко узнаваема всеми на острове — досужие сплетники не уточняли.
В общем, темной оказалась эта история с Сонькиной беременностью. И время на нее свет истины не пролило до сих пор. Бесспорны только две вещи: что никакого ребенка в результате той беременности на свет не появилось. И что Сонька наказания за побег все же не избежала: кандалы на ней все же защелкнули. И в одиночку, где ее и лицезрел прибывший на Сахалин писатель Антон Павлович Чехов, посадили.
В кандалах мадам Блювштейн провела меньше года, однако и этого хватило для того, чтобы от постоянного ношения пятифунтовых оков у нее начала сохнуть левая рука. Выпущенная из тюрьмы, она, спустя малое время, снова пыталась бежать — и опять была поймана. На сей раз беглянку приговорили к пятнадцати ударам плетью, и наказания ей избежать не удалось.
— Вот те и сонькин «фарт»! — шушукались в Александровском посту.
Как могли убедиться многочисленные зрители экзекуции, сонькину спину Комлев хоть и «взлохматил», однако ее криков никто не услыхал, слез никто не увидел. И встала она с «кобылы» сама, прикрылась содранным платьем и своими ногами ушла в камеру — что, по свидетельству искушенных лиц, само по себе говорило о том, что Комлев, получив свою мзду, «клал плети» на ее спину не всерьез.
Наказание Соньки после второго побега было совсем не долгим. Прямо из камеры она была выпущена на поселение — в пределах острова. И вместе с бешеным, как его называли сами уголовники, Богдановым вскоре перебрались в пост Корсаковский, на самый юг острова. Там она испросила позволения на открытия квасной лавки, а чуть позже попробовала организовать в Корсаковском что-то наподобие кафе-шантана с фокусником, шпагоглотателем и жонглерами-акробатами.
Досужая молва утверждала, что перебралась на юг острова Сонька не просто так, а имея цель сбежать в Японию: малые и большие рыболовные суда из этого соседнего государства дневали и ночевали в посту Корсаковском безвылазно. Но не сбежала, хотя возможность таковая имелась. Почему — молва и на этот вопрос знала ответ: Сонька не желала бежать без огромных денег, зарытых где-то на острове после ограблений Никитина и Юровского. Добраться же до этих сокровищ возможностей никаких не было, к тому же Сонька опасалась и нового своего сожителя, Кольки Богданова, которому случалось с легкостью убивать людей и за гораздо меньшие деньги.
Получив от отца денежное письмо, Дитятева в тот же вечер робко постучала в дверь комнаты Ландсберга, пригласив его распить бутылочку шампанского, сохранившуюся у нее на самом дне дорожного сундучка.
Избегая смотреть друг на друга, супруги распили искристый напиток, обмениваясь односложными замечаниями и поспешили опять разойтись по своим комнатам. Тем не менее, это шампанское стало своего рода мостиком взаимопонимания, помогло двум молодым и очень одиноким людям осознать, что у них общего больше, чем у шапочных знакомцев, силою обстоятельств вынужденных делить один кров.
