Прошла осень. Наступила зима. А Тициан все не мог решить для себя, как ему поступить со своенравной рабыней. Одно он знал твердо. Он полюбил. Всем сердцем. До беспамятства. И безответная любовь причиняла невыразимые страдания. Она продолжала смотреть на огонь. Центурион отставил обувь в сторону и переместился к очагу. На сдвинутые железные вертела установил плоский медный котелок и налил в него вина. Достал с полки изрядный ломоть копченой свинины и нарезал мясо тонкими кусками. Разломил пахучий ячменный хлеб легионной выпечки. Когда вино закипело, зачерпнул деревянной ложкой купленного меду в горшке, помешал до полного растворения. Прихватил тряпкой ручку котелка и наполнил приготовленным напитком две чаши. Бронзовую – себе. Серебряную – рабыне. Жестом пригласил к ужину. Девушка, кокетливо склонив головку на плечо, внимательно следила за умелыми действиями римлянина. Жилистая рука его с наградным браслетом «За доблесть» на запястье нервно подрагивала на колене. Она откинула волосы со лба и изящным движением взяла стаканчик. Напиток был очень вкусным. Откуда ей было знать, какими неправдами Тициан достал у греков амфору хиосского пятнадцатилетней выдержки? Мед с родных дакийских лугов немного горчил. Покой и тепло разлились по телу. Щеки порозовели. Белоснежные зубы матово засверкали в полумраке.
Римлянин жадно ел, поглядывая на пленницу. И столько нежности и любви таилось в его взоре, что она в смущении отводила глаза. После ужина они занялись каждый своими делами. Барбий, наморщив лоб, составлял график работ когорты по обустройству лагеря. Восковая табличка скрипела на дощатом колченогом столе. Рабыня, совсем по-детски высунув кончик языка, вышивала цветными шерстяными нитями. Неожиданно болезненно-свистяще втянула воздух:
– И-с-ш-ш!!
Укололась. Тициан оставил церу, подошел к вышивальщице, взял ее пальцы в свои ладони. На подушечке безымянного алела капелька крови. Центурион поднес кисть к губам и принялся покрывать поцелуями место укола. Дрожь пробежала по всей ее руке. Ресницы дакийки затрепетали. Забыв обо всем на свете, препозит начал целовать ее глаза, щеки, губы. Она рванулась, отчаянными усилиями стала уклоняться от ласк римлянина. Дважды укусила изо всей силы его руку и грудь. Он не чувствовал боли. Изумленная, обессилевшая рабыня перестала биться. Тициан шептал ей на ухо самые нежные слова, которые только знал. Он так и не смог вспомнить потом, в какой же момент любимая слабо, а затем сильнее и сильнее ответила ему.
Любовь – дар богов. Никто из живущих не знает, когда бессмертные небожители ниспошлют ее человеку. Любовь всесильна, всемогуща. Она способна соединять несоединимое. Сокрушать несокрушимое. Переступать через невозможное.
Умирали люди, рушились царства, выходили из берегов океаны, но торжествовала любовь. Ибо она есть Жизнь!
«Прости меня, отец! Прости, где бы ты ни был! Твоя дочь не принадлежит больше тебе с того самого мига, когда молодой римлянин с усталым взором пощадил ее посреди горящих домов. Замолксис – свидетель, я сделала все, что могла. Но ныне я не принадлежу себе. Я люблю мужчину. Сильного и доброго. Прости же меня и не проклинай. Я не только твоя дочь, я еще и женщина».
Так говорила сама себе Тисса, дочь царя Децебала, и неистово целовала сухие горячие губы дорогого и желанного врага.
Пес насторожился, уши встали торчком, хвост вытянулся струной. Черный блестящий нос бесшумно втягивал воздух. Тихо зарычал.
– Сидеть, Филипп!
Децебал придержал овчарку за ошейник. С чердачного настила спрыгнул высокий дак в волчьей куртке. Царь указал на дверь. Телохранитель вытащил из ножен кривой меч и вытянул железный клин затвора. Еще два патакензия по углам помещения натянули луки с отравленными стрелами. Клубы морозного пара ворвались в проем. Один за другим, пригибаясь, чтобы не удариться о притолоку, вошли шесть человек. Лицо переднего закрывала войлочная маска с кожаными латками лба, щек и подбородка, остальные до глаз закутаны сарматскими башлыками.
– Приветствуем тебя, Децебал! – Гость в маске, не дожидаясь разрешения, сбросил медвежью шубу на пол. Зазвенели бронзовые пластинки панциря. Задние застыли у двери.
– Там сильный мороз, – кивнул подбородком пришедший, – разреши нам ввести своих коней сюда! – Децебал успокоенно опустился на мягкое ложе из соломы и попон.
