«Кажется невероятным, насколько Помпея Плотина содействовала славе Траяна. Когда его прокураторы (финансовые чиновники) стали допускать притеснения в провинциях и клевету – она упрекала за это мужа, ругая его, что он не заботится о своем добром имени, и так на него воздействовала, что он впоследствии не допускал незаконных изъятий и осудил взяточников».
Дождь лил как из ведра. Преторианцы наружной охраны дворца, нахлобучив шлемы пониже и закутавшись плотными суконными плащами, следили за потоками воды, низвергавшимися по углам черепичной кровли. Все было непонятно в этот вечер. Центурионы рычали и огрызались, как звери. Да что там центурионы? Все три трибуна преторианских когорт, и те лично обходили посты. Приказ по караулам был дан столько же ясный, сколько и загадочный: «Во внутренние покои пропускать всех, кто предъявит пропуск с императорской печатью. Не требовать показать лицо, если оно будет закрыто. Из здания никого не выпускать. Под страхом строжайшего наказания. Соблюдать полное молчание об увиденном!»
– Лициний! Ты стражу на этих дверях восемь лет стоишь. Бывало ли раньше что-нибудь подобное? – молодой легионер встряхнул головой, разбрызгивая тяжелые капли.
– Бывало, воробышек. При покойном Домициане, когда к нему шлюх из театра по ночам таскали, тройной караул выставляли. Пароли – отзывы. Умереть со смеху можно было. Сам префект наш Корнелий Фуск, которого потом даки прирезали, пьяный в доску из этого вертепа выходил и начинал стражу досматривать. За эти «проституткины дежурства», как мы их между собой называли, нам потом отличия давали. Валерий Прокул свое наручное украшение в одну такую ночь получил. Правда, и другое бывало...
– Какое, Лициний? – юный преторианец от любопытства даже приспустил край накидки, выставив горящее розовое ухо.
Его старый напарник осторожно огляделся по сторонам. Качнул тяжелым квадратным щитом.
– Когда трупы отравленных или обезглавленных по высочайшему повелению из дворца вытаскивали, так вся третья когорта от Палатина до Свиного моста выстраивалась.
– А зачем?
– Этого уже я не знаю. Мое дело стоять и молчать. Ч-ш-ш! Идут!
Сквозь пелену дождя приближались две фигуры в запахнутых плащах с накинутыми капюшонами. Поравнявшись с гвардейцами, подошедшие разом выпростали руки из-под одеяний и показали небольшие квадратные кусочки кожи с проставленной печатью цезаря. На безымянных пальцах обоих гостей тускло блеснули массивные сенаторские перстни. Преторианцы безмолвно распахнули двери.
– Ты видел, Лициний? У того, что повыше, кисти черные. Клянусь Юпитером Всеблагим – это мавр!
– Молчи, сопляк! Ты ничего не видел!
Минут пятнадцать спустя подошел еще один человек. Он нетерпеливо предъявил пропуск и, на ходу распуская шнуровку насквозь мокрого плаща, прошел в вестибюль. Вдали послышались чеканные лязгающие металлическими подковками шаги. Шла смена. Лициний не удержался от замечания.
– Готов поклясться чем угодно, но все трое не из Рима. Ты обратил внимание на обувь? Таких сапог сейчас в городе не носят. С тех пор как в октябре Диокл выиграл заезд, в моду вошли наезднические. А у этих трех – низкие, на прочной шнуровке и пластинки на лодыжке. Такие носят в Британии или на рейнской и дунайской границах.
– И как ты все замечаешь, Лициний?
– Поживи с мое, воробышек, и не тому научишься. А теперь стой смирно, центурион с нарядом на подходе.
Он вынул из стоящего подле алтаря садка жирного годовалого кролика и, придерживая за загривок, усадил животное на мраморный парапет. Кролик свесил одно ухо и начал обнюхивать краешек резного бордюра, мелко подрагивая красноватым носом и поглядывая с высоты вниз, на пол.
Он чувствовал на себе взгляды и знал, что в этот момент недопустима никакая оплошность. В высоком сводчатом таблине Нервы громко, отдаваясь под потолком, зазвучали слова молитвы, посвященной Юпитеру, Марсу-Мстителю, Янусу и Консу. Император вытащил из черепаховых ножен широкий самнитский кинжал и, прижав грызуна мощной дланью к алтарю, одним махом отсек ему голову. Подхватил дергающуюся тушку, и кровь хлынула на угли. Появился удушливый запах. Но вентиляция в стенах вокруг алтаря была настолько хороша, что чад моментально улетучивался. Мертвый кролик полетел в заранее подставленную корзину. На огонь были положены пшеничные зерна, шарики аравийского нарда. И наконец, нараспев произнося слова обращения, Цезарь плеснул прямо в жар густого красного вина сорокалетней выдержки. Языки огня взметнулись вверх. Жертвоприношение закончилось.
