Жертвоприношение закончилось. Прощально зазвучали букцины[75]. Вперед вышли начальники сотен и манипулов. В полном вооружении, с нагрудными, шейными, наручными знаками отличия из золота и серебра. У некоторых к шлемам были припаяны дубовые венки из листовой бронзы – награда за спасение жизни римского гражданина в бою. С мрачными лицами трибуны и центурионы разобрали зажженные факелы и по сигналу служителей богов разом запалили все четыре костра. Шеренги легионов сверкнули обнаженными мечами. Рукоятки глухо застучали по щитам. Чеканный грохот понесся по округе. Манипулы отдавали погибшим последние воинские почести. Так завещали предки. Под звон оружия хоронили соратников в войнах с этрусками и галлами, карфагенянами и македонцами, при Тарквиниях[76] и Сципионах[77]. При Нерве. Так будет всегда Ибо остающиеся должны знать, что, когда придет и их последний час, живые совершат священный обряд. На этом держится боевое братство. Стоит армия.
Жар становился нестерпимым. Отряды развернулись кругом и потянулись в лагерь. Завтра они соберут пепел и насыплют над прахом насыпь. Легионные каменотесы высекут на каменной плите скупую эпитафию. И над берегом Альбы подымется еще один печальный холм. Последнее пристанище солдата.
В палатке наместника шло совещание.
– Потери очень велики, – говорил Траян громким командным голосом.
– Нам необходимо позаботиться, чтобы происшедшее быстрее стерлось из памяти воинов! Укрепление требуется восстановить в кратчайший срок. Фюреры[78] херусков, лангобардов и гермундуров[79] должны знать о бесполезности и безнадежности борьбы с властью Рима. Манипул моей охраны я оставляю в крепости!
Легат сделал паузу, прислушиваясь к происходящему снаружи.
– Дальше! Квестору раздать гастатам гарнизона тройную порцию вина. По две порции мяса и хлеба. Положенные нормы чечевицы и поминальных бобов. Пленных варваров отдать солдатам для свершения справедливого суда над ними. Добытое оружие и одежду, все до последнего, поделить в центуриях! Да помогут нам Марс и Юпитер!
Командиры расходились по подразделениям. Поднялась угрюмая суматоха. Солдаты отрезали от подвешенных туш куски мяса, жарили на вертелах. Наполняли вином кубки. Спустя час манипулы были пьяны. Озлобленные легионеры собрались на претории, где томились привязанные к столбам четырнадцать вражеских воинов во главе со своим вождем.
Похваляясь друг перед другом меткостью, легионеры бросали в жертвы дротики и свинцовые шары. Медленно, изуверски поражая руки, плечи, ноги. Свевские воины умирали молча, и только до крови сжатые губы выдавали их страдания. Пьяные лучники спорили, кто попадет в глаза с пятидесяти шагов. Наконец, у скончавшихся от ран германцев отрубили головы и насадили на столбы частокола. Голову и правую руку Скурхильда прибили отдельно над декуманскими воротами. Каждый входящий мог видеть страшный трофей.
Постепенно дурное настроение уступило место бесшабашному веселью. Когда батавская турма вместе с Траяном покидала кастру, ей вслед неслась разухабистая песня, сочиненная еще во времена Юлия Цезаря:
Снег валил мокрыми крупными хлопьями. Оседал на доспехах. Таял, превращаясь в капли мутной воды. Зима – самое противное время года в Германии. Небо затянуто низкими вязкими тучами. То дождь пополам со снегом, то снег пополам с дождем. И холода нет особого, но сырость неимоверная. Хорошо тому, кто родился и вырос в этих краях. Но горе тому, кто прибыл сюда со знойного и сухого юга. Не раз вспомнит он прогретый солнцем ветер Средиземноморского побережья. Здесь даже самая пустяковая царапина заживает долгие месяцы.
Толстоногий фризский[80] жеребец тяжело ступал огромными с две ладони копытами. Потряхивал лохматой головой на короткой массивной шее. За гривой почти не было видно ремней узды и нагрудника. Траян сидел прямо, закутавшись в длинный кавалерийский плащ на лисьем меху. Батавы ехали сзади, приотстав на полкорпуса. Впереди и по бокам маячили группы охранения по два-три всадника. Везер остался далеко позади. Еще два дня пути, и Рейн. Консул придержал коня.
– Виллибальд!
– Да, вождь.
– Сколько до поста?
– К вечеру будет селение. За ним пост.
– Кто начальник?
– Хильперик.
– Старший или младший?
Батав изумился:
– Светлый конунг помнит всех германцев своей области?
Траян засмеялся. Сзади засмеялись конники, прислушивающиеся к разговору. Напряжение последних дней понемногу спадало. Инспекцию можно было считать успешной. Лагеря вспомогательных когорт и ал в зарейнской Германии находились в хорошем состоянии. Хуже обстояло дело в тех кастрах, где размещались отдельные италийские когорты рейнских легионов. «Варвары питают особую ненависть к нам, римлянам, потому охотнее нападают на наши гарнизоны, чем на своих соплеменников на имперской службе. Надо как можно скорее вывести легионеров и разместить вексиллатионы[81]. Заальбинские германцы презирают прирейнских. Считают предателями. Из этого тоже необходимо извлечь выгоду».
