А что же консерватизм, другая важнейшая составляющая каждой сущности, обязанная оберегать личность от внешних экспансий, в первую очередь неблагих? Под массированным прессингом разных социальных сил собственный консерватизм каждого утрачивает способность выполнять свою основную функцию – сохранять в себе лучшие качества, не позволяя заменять их скверными. Нормальный личный консерватизм уступает место консерватизму общественному, подавляющему всех без разбора и стремящемуся уничтожить всех и вся, не соответствующее убогому стандарту. И потому нарастающая техническая мощь цивилизации сопровождается столь же мощным процессом истребления материальных ресурсов развития, существования и даже выживания, не говоря уж о ресурсах психических, духовных и интеллектуальных, которые все больше выходят из массового социального обихода и остаются достоянием только отдельных лиц и малочисленных продвинутых, просвещенных и посвященных групп людей, которых не уничтожают и не громят до конца только из-за того, что именно они создают предпосылки для дальнейшего технологического прогресса – больше никто.
Но даже эти продвинутые люди в духовном смысле не достигают того уровня совершенства, которой был присущ людям – образцам и ориентирам для других из давнего прошлого. Никого сколько-нибудь похожего – не то что равного – Гермесу Трисмегисту, Гаутаме Будде, Иисусу Христу среди представителей нынешней цивилизации заметно не было. Лучшим из современников удавалось лишь осваивать кое-что из того, во что проникли и о чем учили величайшие посланцы Высшей Силы. Ранние последователи этих посланцев вряд ли в чем-нибудь уступали лучшим нынешним духовным пастырям и вождям. Те-то умели обуздывать в себе ту экспансивность, которая устремляет в погоню за соблазнами преходящего, но не вечного. Поэтому они и достигали удивительных для всех смертных высот духа и удостаивались способности творить чудеса, то есть чего-то благого, нормально невозможного для всех остальных, хотя и у этих остальных есть незнаемая ими за собой подходящая для чудотворчества предспособность. Почти все сущие выбирали себе путь попроще, к относительно легко доступным целям, по виду столь же благим, хотя и менее эффектным. У них концентрация воли не достигала необходимых значений, ибо ее размягчала и размывала лень, расслабленность, желание не перегружаться, жалость к себе – и скука, да-да, именно скука, охватывающая душу при первом же знакомстве с упражнениями, развивающими силу воли и способность к познанию. Не выдерживая первой проверки, многие все же дерзали считать себя выдающимися фигурами в созидании прогресса и, разумеется, не могли замечать, куда мостят дорогу своими трудами и благими намерениями – а именно туда, где оказались предшественники, которым никто не завидовал.
Михаил писал увлеченно и долго, а когда наконец оторвался от бумаги, почувствовал, что порядком устал. Он вытянулся на матраце в полный рост, с удовольствием отметив про себя, что день не был растрачен зря. Он полежал какое-то время с открытыми глазами, думая о Марине. Потом незаметно заснул.
Среди ночи он очнулся и раскрыл глаза. Перед ними опять оказалась любимая. Одиночество все чаще подталкивало его к тому, чтобы мечтать о возвращении к ней и обладанию, обладанию и обладанию… А ведь львиная доля пути была еще не пройдена, масса разных препятствий ждала впереди. Михаилу вспомнились мучения в прежних одиночных походах, которые он прошел двадцать, восемнадцать и пятнадцать лет назад. Сейчас приходилось не легче. Да и расстояние до любимой сильно возросло – против максимума в прошлых походах в две тысячи километров теперь было тысяч семь, и лишь по сказочному щучьему велению можно было одолеть их в один миг. Впрочем, даже Емеля не проводил своих экспериментов волшебного перемещения в пространстве на таких расстояниях, как здесь. Надеяться на скорую встречу было бессмысленно, но Михаил все равно мечтал.
Ему вспомнился первый день соединения с Мариной. Они вместе заехали на работу к Нине Миловзоровой за ключом от ее квартиры. Михаил по-прежнему считал, что Нина ему должна за несостоявшуюся близость в походе по Энгозеру-Воньге, а потому, как только им с Мариной понадобился приют, обратился прямо к ней, и Нина сразу согласилась устроить их у себя.
Дом, в который они направились, находился в одном из окраинных спальных районов Москвы, и им пришлось ехать не только на метро, но и на автобусе. Наконец, они оказались в новой для себя квартире. Нина оставила им белье, но, постелив постель, они сначала вдвоем отправились в ванную. И именно здесь Михаил впервые увидел любимую обнаженной, и это потрясло его даже сильней, чем он ожидал.
Они вместе стояли в ванне, он намыливал Марине не только спину, но и другие места, которых прежде еще не касался даже через одежду. Марина избегала прямо смотреть в его сторону, но сама ни от чего не уклонялась.
