Потом, когда они отдыхали, Марина освобожденно и радостно улыбалась. Под большими дугами черных бровей ее карие глаза золотились и струили любовь. Они сливались друг с другом еще дважды, пока не приблизилось время уходить. И оба раза они это делали по-новому, наслаждаясь способностью безгранично одаривать друг друга и не испытывая при этом ни стеснительности, ни сомнений в том, стоит ли сразу показывать друг другу свои пристрастия и умения. В тот день они враз перешагнули через все ступени наслаждения от основания до вершины плато, откуда им открывалось огромное пространство для многолетнего разностороннего узнавания друг друга, которому, собственно, и посвятили свою дальнейшую совместную жизнь. Оглядываясь назад, Михаил признавал, что именно мягкое, незапретительное поведение Марины позволило ему удержаться от соблазна заглядывать дальше в ту сторону, где изыскательский секс подминает под себя и губит любовь, требуя новых партнерств и комбинаций и наблюдений за по-всякому совокупляющимися людьми. Да, в мыслях ему представлялось занятным многое из этой сферы, и порнодемонстративность сама по себе не отталкивала его, и все же он не забывал, что искусственное обострение сексуальных изысков и впечатлений потребует слишком высокую плату с каждого, кто не подумает, к чему он вернется назад, когда обнаружит, что впереди нет ничего нового, да и вообще ничего притягательного больше нет, а сзади остались одни пепелища любви, которую по глупой неуемности и любопытству променяли практически на скотство. Марина наверняка понимала это лучше его, и Михаил, пусть и не очень охотно, но все-таки без сожалений признал ее позицию верной и после этого запретил себе даже мысленно попустительствовать себе в том, что могло бы нанести ущерб их любви и отношениям. Никто и ничто не могли сравниться с Мариной и с тем, что она дарила ему искренне и безоглядно. Однажды она даже напугала его своей готовностью безоглядно отдать себя и свою жизнь за него. Михаил хорошо помнил, где его пронзила мысль об этом – вроде бы совсем не там, где она могла бы проявиться. В букинистическом магазине они в какой-то момент оказались у разных прилавков. Было довольно людно, но, отойдя от тех книг, которыми интересовался, Михаил сразу нашел глазами Марину и тут же заметил, какое смятение передалось ее фигуре (а видел он ее со спины) оттого, что она потеряла его из вида. И тот отчаянный поворот головы и мгновенное распрямление спины лучше слов сказали ему. что она не промедлит и микросекунды, чтоб прикрыть его своим телом в случае опасности. Такого самопожертвования, тем более от такого человека, превосходящего его по всем статьям, Михаил безусловно не стоил. Зато после этого случайного наблюдения он уже твердо знал, что его долг – успеть упредить ее.
После встречи и сближения с Мариной его стремление к женщинам определенно перекристаллизовалось. Вместо всех тех, к кому его тянуло и продолжало тянуть, он готов был замкнуться на ней одной. Марина стоила всех остальных, и ее любви надо было соответствовать изо всех сил.
Михаил давно уяснил для себя, что одноразового решения будет недостаточно. Любая стоящая женщина бросала вызов самим фактом своего существования – и это как минимум. Ну, это было еще ничего. Она не старается идти навстречу, он не старается идти навстречу. Разминуться в таком случае несложно. Другое дело, если дама заинтересована и активна. Такой вызов очевиден и требует больших усилий для удерживания себя на безопасной дистанции от источника соблазна. Здесь, в тайге, слава Богу, вызов никто не бросал, да и бросить не мог, и потому искушения не имели конкретного облика. Но предметными они все-таки были. В темноте перед собой он видел женщин. Они сами были очень соблазнительны, и занимались соблазняющими делами. Михаилу эти видения казались странно подстрекательскими – наверно, потому, что в отличие от соблазнов, которыми Сатана искушал Христа в пустыне, соблазнительные картины, рисовавшиеся Михаилу, реализоваться никак не могли, но, тем не менее, они словно готовили его к тому, чтобы он согласился делать все это как только представится возможность, вместо того, чтобы отстраниться решительно и бесповоротно, как подобает любящему и любимому мужу, знающему, что в этой жизни надо ценить и чем ради главного надо пренебречь. Кто для него персонифицировал главное, было совершенно несомненно. Любое человеческое и женское совершенство воплощала в себе Марина, но пока в их союзе совершенной была только одна ее сторона.
