В доказательство она протянула ему конверт с лежавшей внутри фотографией (13x18, механически отметил про себя Михаил), на которой за одним столом в скромно обставленной гостиной сидели два очень пожилых и доброжелательно улыбнувшихся друг другу человека – неизвестная Михаилу дама, совсем не похожая на свою фотографию «в молодости» и, напротив, более чем знакомый по бесчисленным портретам любого вида и рода – живописным, графическим, скульптурным, фотографическим и плакатным – от лицевых до сделанных в полный рост – отец всех народов, вдохновитель и организатор всех наших побед. На нем был повседневный военный костюм с широкими мягкими погонами с вышитым гербом СССР, каких не имел (и не мог иметь) в стране никто кроме него – генералиссимуса. На Ирочкиной же бабушке было черное платье безо всяких украшений с белой отделкой. И при этом бросалось в глаза, насколько прямо она сидит. Такой осанки, как у воспитанниц строгих гувернанток и выпускниц институтов благородных девиц, теперь нельзя встретить даже у самих подтянутых офицеров.
Михаил долго и с изумлением рассматривал фотографию, подспудно понимая, что получить аудиенцию у самого великого Сталина было несравненно трудней, чем попасть на бал во дворец государя императора. Наконец он оторвался от фотографии и перевел глаза на Ирочку, и тогда она объяснила. Оказалось, что два года назад второго мужа бабушки (не Ирочкиного деда) арестовали и посадили в тюрьму. Он был морским офицером. Бабушка сразу сделала то, что в подобных ситуациях делали многие миллионы других людей, сознающих, что другого способа спасти родных и близких не может быть – написала письмо товарищу Сталину. Видимо, благородных девиц учили писать письма как-то по-особенному, если случилось такое чудо, что письмо проделало весь путь до самого адресата через его строжайшим образом вышколенный секретариат и попало-таки в руки генералиссимуса. И именно по мановению одной из его рук свершилось еще большее чудо – бабушкиного мужа освободили из заключения. В благодарность за эту редчайшую царственную милость бабушка вышила для Иосифа Виссарионовича скатерть (скорее всего – подобную тем, которые с благоговением вышивали по обету или выполняя особо почетный заказ – золотом по черному полотнищу – священные Хоругви и покровы дворянские и купеческие дочери). Конечно, бабушка НЕ МОГЛА послать свою скатерть по почте. Сталину посылали столько подарков, что скатерть никогда бы не попала ему на глаза. Поэтому бабушка написала вождю второе письмо с просьбой принять ее для личной передачи подарка. И вот встреча была ей назначена и состоялась. Сдержанная улыбка бабушки и более заметная улыбка хозяина гостиной – заодно и всего всемирного лагеря мира и социализма – говорили, что обоим собеседникам хорошо и приятно, что минуты подобной близости очень дороги этим двум всякого насмотревшимся за долгую и нелегкую жизнь людям – и генералиссимусу, повелевавшему четвертью населения земного шара, и старой даме, некогда принадлежавшей социально чуждому классу, а теперь – вполне осознавшей, что он ей – такой же родной отец и благодетель, как и всем трудящимся, которых он вел за собой к исторической победе коммунизма в мировом масштабе.
И все-таки долгие годы после того разговора с Ирочкой вокруг той бытовой фотографии со Сталиным Михаила не отпускало сомнение – так ли уж на самом деле была благодарна генералиссимусу бабушка, как об этом должна была свидетельствовать вышитая ею скатерть, к этому ли только сводилась цель столь долго готовившегося визита? Ведь вождь, создавший уникальную и образцовую террористическую систему и лично возглавлявший ее, засадил своего же морского офицера явно ни за что – что и доказал самим фактом его немедленного освобождения. Да и улыбалась бабушка немного не так, как можно было ожидать после знакомства с бессчетно тиражировавшимся стереотипом восторга и радости от встречи наяву с обожаемым вождем. И хотя бабушка подступилась к нему именно как к божеству со своей скатертью, расшитой в ритуально-церковном стиле, здесь все-таки ощущалась какая-то иная подоплека. И в конце концов Михаил догадался, какой она на самом деле была.
Бабушка наверняка хорошо знала, что большинство тех, кого выпускали из заключения по политическим обвинениям (большинство, разумеется, не очень подходящий термин, поскольку доля таких освобожденных была очень невелика во всем множестве репрессированных людей) через какое-то время сажали опять, и поэтому бабушка напряженно выискивала в своем мозгу способ, который смог бы гарантировать ее мужа от повторного ареста. И она его нашла.
