Да, родители, безусловно, были правы, и он никогда не хотел иметь других, способных дарить ему вещи, о которых он мог только мечтать. Отец и мать дали ему нечто другое, не приобретаемое за деньги и потому почти неизвестное в среде богатых и властвующих. Прежде всего родители не учили Михаила ничему, во что сами не верили как во что-то хорошее. Они очень ненавязчиво доводили до его понимания, что прекрасно и действительно ценно и в мире природы, и в мире искусства. У матери и отца были разные пристрастия, но они оба обладали хорошим и взыскательным вкусом. Материнским суждениям об искусствах была свойственна большая категоричность (как, впрочем, и во всем другом), зато отцовские отличались значительной терпимостью к чужим предпочтениям, и именно благодаря отцу Михаил нашел-таки силы преодолеть в себе самом нетерпимость, грозившую воцариться в его душе абсолютно, хотя у него не было собственного стремления изжить ее в себе. С годами он просто стал больше понимать мотивы людей, с которыми был не согласен и не совместим. Но это вовсе не значило, что он готов был мириться с ними, когда речь шла о серьезном противостоянии им. С терпимостью у него, в общем, было примерно так же, как и с добротой. Ни то, ни другое не было ему естественно присуще. Эти качества пришлось в себе воспитывать, порой силой внедряя их в себя с помощью разумных доводов или взывая к своему долгу быть среди людей приличным человеком. Михаил отдавал себе отчет в том, что если сколько-то и преуспел в этом деле, то далеко не так, как требовали идеальные представления о терпимости и доброте. Ни жизнь к этому не располагала, ни врожденный характер. А вот отцовский пример помогал. Даже материнское влияние долго казалось ему не столь сильным, хотя со временем Михаил осознал, что оно было ничуть не меньшим. Просто мать взыскательней и требовательней относилась к сыну, в то время как отец воспитывал его скорее своей уравновешенностью и примером, нежели предъявлением категорических императивов. Как ни странно, но в итоге оба родителя одинаково преуспели в своих воздействиях на него. Вкус отца сочетался в нем со вкусом матери, хотя Михаил взял от каждого из них не все, а только внутренне родственное своей собственной натуре. Мать, с малолетства прививавшая Мише правила бытовой частности и приличий, можно сказать, преуспела в большей части своих начинаний. Отец послужил образцом априорно неагрессивного отношения к окружающим, и Михаил неизменно придерживался принципа самому не открывать огонь, пока его самого не обстреляют, в течение всей сознательной жизни. В общем, родители отдали ему действительно все лучшее, что сами имели и умели, а если в его характере проявлялась какая-то дрянь, то это было в нем уже точно свое собственное – и больше ничье.
Но вот чего он совсем не преодолел в себе – так это скрытности. Сознательно не захотел преодолеть. Властность матери не располагала к откровенности, поскольку за откровенность можно было поплатиться. Михаил укрывал свои тайны – сначала они касались посредственных и плохих отметок в школе, хотя в среднем он учился хорошо, затем и в любви. И если он все-таки доверял кому-то свои глубоко личные переживания, впечатления, мысли и оценки, так это бумаге. На пятнадцатом году жизни Михаил начал вести дневник, главной героиней которого стала его знакомая по еще додетсадовским временам Ирочка Голубева, его первая любовь. Эту толстую общую тетрадь в синем мягком тисненом переплете стоило бы назвать страданиями Молодого советского Вертера. Невысказанная вслух обожаемому предмету, эта любовь не была взаимной и привела только к дружбе, сменившейся любовью, точнее – любовями к другим девочкам и девушкам. Сам дневник спокойно пролежал себе на полке где-то лет сорок, пока его во время ремонта квартиры случайно не обнаружила в ту пору уже взрослая дочь Аня, сама имевшая детей. Она прочла дневник отца вслух вместе со своим мужем, даже не спрашивая разрешения у автора, зато потом взахлеб восторгалась при Михаиле, какое это было потрясающее чтение. Он было почувствовал себя слегка задетым – и не столько тем, что ребята прочли дневник самовольно, без спроса, сколько тем, что в нем он представил себя бȯльшим идиотом, чем давно уже привык чувствовать себя. Однако поразмыслив, он избавился от досады, когда представил, что Аня могла найти и прочесть дневник не сейчас, а после смерти, когда спрашивать разрешения было бы не у кого. Но он все равно не перестал стесняться – нет, не любви к Ирочке, а своего тогдашнего поведения любящего, неопытного, застенчивого дурака-подростка. Слишком уж нелепыми, смешными, но только не трогательными казались ему тогдашние свои поступки. Более того, он до сих пор стыдился их, хотя и понимал, что судит себя тогдашнего слишком строго, несправедливо.
