Михаил писал лист за листом, не заботясь о том, что свободно перепрыгивает с одного предмета на другой, нередко весьма далекий от первоначального. Такой ход размышлений уже давно стал привычным, он способствовал разностороннему рассмотрению объекта и соответствовал не только линейной логике, но и логике ассоциаций с другими объектами, от которых снова можно было вернуться к исходному объекту, получив при этом возможность вести оценку его по иным критериям, чем сначала, но возвращаться не всегда было обязательно.
Пожалуй, «странные» смещения с одной темы на другую можно было сравнить с хождением по лабиринту, где не сразу попадешь в смежное помещение, если вообще попадешь, когда бывает нужно решать, как двигаться дальше, исходя из возможностей, а не из какого-то начального логического плана.
Но в отличие от мифического Тезея у Михаила не было стремления поскорее выбраться из лабиринта познания куда-то обратно – в район или область старта. Разумеется, он знал, что до зала, вмещающего главную Мудрость, он не дойдет, но все же надеялся узнать достаточно много интересного, чтобы считать себя обогащенным навсегда.
Находясь в палатке (не хотелось кормить гнус), Михаил испытывал лишь одно неудобство – оттого, что приходилось писать, сидя на спальнике и держа планшет на коленях. Почему-то европейцам всегда было трудно сидеть в такой позе с вытянутыми вперед ногами.
Время от времени Михаил подминал под себя то одну ногу, то другую. Пока не вспомнил о людях, для которых такая поза была удобной и естественной. Это были эскимосские женщины с картин Рокуэлла Кента.
Всего только три художника из множества других высокочтимых Михаилом живописцев пробудили в нем желание иметь у себя дома их подлинные картины. Одним из первых двух был Рокуэлл Кент, другим Николай Константинович Рерих. Оба писали то, что сильнее всего воздействовало на воображение и чувства Михаила. Море и скалы острова Монхеган; море, скалы и льды Гренландии – это то, что открыл своим зрителям Кент. Ну, а Рерих, естественно, Гималаи, священные Гималаи, как было бы правильней постоянно их называть. Впоследствии к этим двум присоединился еще один мастер – Аркадий Рылов, создатель небольшой картины «В голубом просторе», где были изумительно воплощены холодное синее полярное взволнованное море, далекие скальные острова с шапками снега и льда, голубое небо с цепью кучевых облаков и семь лебедей, рассекавших холодный воздух точно так же, как рассекал своим корпусом стылые воды двухмачтовый парусник, бриг, с белыми прямыми парусами.
Михаил не сразу осознал, что побуждало его иметь подлинники вещей этих авторов, но только не эгоизм и не жадность собственника. Почему он свободно мирился с тем, что мог знакомиться со множеством других шедевров в музеях, на выставках, даже в репродукциях, а вот с этими авторами, верней – их картинами – хотел общаться дома? Скорей всего, потому что они роднили Михаила с тем, что хранилось в его собственной памяти по тем впечатлениям, которыми одарила Природа во время походов и восхождений. Образы, запечатленные в голове, совершенно оживали при встречах со столь же подлинными красотами в работах действительно великих мастеров, впечатленных Природой и еще чем-то несказанным, что чувствовал Михаил.
Махариши, то есть Великий Мудрец, Николай Константинович Рерих, оказывал, конечно, наибольшее воздействие. В его картинах особенно зримо присутствовала охраняемая Высшими Силами тайна – тайна для всех, кто не заслужил счастья стать Посвященным, но кого она побуждала к познанию, устремляла к себе. Картины Рериха впечатляли грандиозностью проявленного Мира, переданной с удивительной подлинностью и силой. Однако в них присутствовало еще и Непроявленное, Невидимое, далеко превосходящее то, что воспринимает ум и видят глаза.
Кент казался земным человеком, но это не умаляло его способности в мельчайших, но убедительнейших деталях свидетельствовать о реальности предсуществования высшей правды и красоты, лежащей в основе видимого мира.
А Рылов воплотил в своем полотне чистейшую романтическую красоту, проникающую в самую глубину души человека именно в безлюдье, где никто и ничто не мешает созерцать весь Мир и себя как сотворенного с ним вместе и вмещающего в себя тот же самый дух.
В литературе же сходные впечатления производили на Михаила многие вещи Олега Куваева и Андрея Скалона. И если при чтении Куваевских рассказов у него нередко замирало сердце, как бывало в походах при столкновениях с красотой, спокойствием или яростью Мира, то при погружении в повести, романы и рассказы Скалона оно замирало еще и от особого восхищения тем, как непостижимо дивно и полно удавалось писателю воспроизводить то, что казалось невозможным передать словами. Михаил определенно считал, что подобного Скалону мастера одухотворенной прозы в русской литературе XX века не было, а то и вообще не было нигде и никогда. Кое-где в своих романах и повестях к этому уровню духовоспроизводимости сути Бытия приближался тоже очень ценимый Михаилом прекрасный писатель Юрий Сбитнев.
