В один из ближайших вечеров Михаил привычным способом прорвался к Стелле и застал ее одну. Стелла была грустна, и его приход тоже определенно не прибавил ей настроения. Тем не менее, Михаил решил действовать. Стелла сидела в кресле боком к столу. Подойдя сзади, Михаил положил ей руки на плечи и сказал первое, что пришло на ум, но оказавшееся самым важным из всех возможных для такого случая слов: «Стелла, я рвусь к тебе со страшной силой!» Она не ответила и долго сидела, не шевелясь. – «Не надо об этом», – наконец, сказала она. Михаил молча положил перед ней на стол то, что, томясь в ожидании любви, написал о ней.
Стелла начала читать. Отложив последний лист, она впервые после его признания посмотрела Михаилу прямо в глаза и сказала: «Ты пиши». – «Писать?» – переспросил он. – «Пиши», – подтвердила она. Ее истинное отношение к себе Михаил в тот раз так до конца и не уяснил. Выходило ни то, ни се. Говорить с ней о любви с глазу на глаз и, тем более, заходить в этом деле дальше разговоров ему не давали. Зато получать от него волнующие душу письменные отчеты о сжигающих душу страстях и неистовой тяге к ней готовы были без ограничений.
И вновь Михаилу пришлось ожесточиться и против себя, и против своей в очередной раз оказавшейся ненужной любви. Тем не менее, ему понадобился еще один визит, чтобы прояснить все до конца. Он снова приехал без приглашения или договоренности. И сразу понял, что оказался в высшей степени нежелательным посетителем, потому что Стелла сидела в том же кресле в халате и штопала прохудившуюся на спине кофточку, которую обычно носила под жакетом. Михаил застал ее за делом, которым она ни за что бы не занялась при посторонних. Но в блок его запустила Люция и, думая, что это кто-то из соседок по общежитию, Стелла после стука в дверь и не подумала скрыть свою работу. Ни до, ни после Стеллы Михаилу так и не довелось встретить людей, которые бы совсем не стыдились своей честной бедности, как бы ни уговаривали их сторонние доброхоты и даже сам Роберт Бернс. Правда, Стелла все-таки сделала вид, что ей это все равно, что она не стесняется, но все равно это было не так. Стеллину отчужденность он буквально чувствовал кожей. По существу все было сказано без слов. Он был ненужным, лишним – не просто незваным. Они обменялись вялыми, ничего не значащими в сравнении с проявившейся истиной фразами. Поддерживать пустой разговор не было никакого смысла. Михаил повернулся, в три шага достиг двери и прикрыл ее за собой. Уже закрывая вторую дверь из прихожей в коридор, он вроде бы услышал, что его зовут, но не замер ни на секунду. Что она могла бы ему сказать, если бы он вернулся? Ровным счетом ничего нового. Чтобы он продолжал писать ей О НЕЙ? Что хотя бы этим он ей все-таки нравится? Зачем? Все равно его любовь безответно зависла в воздухе, и это нельзя было поправить никакими словами – ни его, ни ее.
Радость от прошлого общения со Стеллой была отравлена вся до конца. Уж это-то он прочувствовал на себе в полной мере. Оказавшись в коридоре, Михаил привычно рванулся через площадку к лестнице и снова вроде бы услышал, как за его спиной начала открываться дверь из блока в коридор, но ноги уже сами легко понесли его по лестнице вниз – с марша на марш, с марша на марш, прочь еще от одной жизненной неудачи. И он еще не представлял, от какой.
Это выяснилось много времени спустя – времени, которое Михаил сумел – таки не потерять даром. Напрасное, на первый взгляд, знакомство со Стеллой на деле оказалось вовсе не напрасным. Через Стеллу Михаил познакомился еще с несколькими аспирантками философского факультета, и очарования одной из них он, невзирая на переживаемую неудачу, отнюдь не забыл. Это была Лена, его будущая первая жена. Она часто заглядывала в общежитие к подругам, хотя жила не здесь, а с родителями под Москвой. Вместе с Леной и Надей Михаил в каникулы после зимней сессии пошел в трехдневный лыжный поход на Истринское водохранилище, и там в селе Пятница, в избе, куда их пустили на ночлег, он в темноте на печке долго целовался с Леной, и это оказалось надолго, на целых шестнадцать лет, о которых он никогда не жалел. Но это достаточно продолжительное супружество было еще впереди, когда до Стеллы дошли не вполне определенные слухи, будто бы Лена собирается замуж за какого-то бауманца. – «Уж не за Мишу ли?» – тоном собственницы спросила Стелла у Нади. Та подтвердила, – да, точно, за Мишу, – и успела заметить слезы, на секунду выступившие из Стеллиных глаз. Правда, Стелла тут же овладела собой и передала через Надю пожелания счастья и ему, и Лене.
