Представив себе алгоритм Стеллиного замысла, Михаил твердо решил, что больше пальцем о палец не ударит ради того, чтобы содействовать его реализации, пусть Стелла хоть сто раз считает себя его верной походной подругой. Дня через три Стелла вновь позвонила ему. – «Ты передал?» – «Нет», – «Почему?» – «А я не нашел бумажки, на которой записал телефон». На другом конце провода наступило молчание. Сбой никак не был запланирован, а тон, каким воспользовался Михаил, не оставлял никакого сомнения, что не позвонил он сознательно, и звонить не намерен, и что ему даже нисколько не стыдно за вранье. Словом, Стелла должна была понять, что ей придется играть в свои игры без него, и она поняла. Промямлив несколько слов сожаления, она попрощалась, не пытаясь навязать новое поручение. Больше Михаил ничего не слыхал о ней. Вспоминалась она ему тоже чрезвычайно редко. Он совсем не старался воздать своим нарочитым отказом за отвергнутую ею любовь (тем более, что он привел к женитьбе на Лене). Им даже не двигало чувство солидарности с другими мужчинами, ставшими настоящими жертвами ее далеко нацеленных интриг. До крайнего ожесточения и непреклонности его довело то, что эта провинциальная и на все готовая хищница посмела посягнуть через него на интересы и собственность Марины. Вот этого-то он и не пожелал ей спустить. И как бы Стелла ни была убеждена в неотразимости своих прелестей и чар, она, оказывается, не забыла его характер – иначе бы попыталась как-то наладить задуманную ею и внезапно застопорившуюся игру. Конечно, в общем плане Михаилу было немного жаль девушек, вынужденных идти на все, лишь бы вырваться из ненавистной им атмосферы провинциализма, из обстановки постоянной душевной угнетенности тем фактом, что лучшая жизнь оказывается не для них. И, коль скоро судьба не обделила их сексуальными ресурсами, им оставалось пускать в ход именно их в качестве таранной силы, пробивающей неприступную стену вокруг столицы. Да, они в этой жизни (неизвестно, правда, как в предыдущей) не были виноваты в том, что появились на свет в каком-нибудь Кашине, Абазе или Иванове и потому не чувствовали себя обязанными вянуть в них от тоски и скуки и пропадать. Но и становиться добычей этих будущих столичных жительниц – кто бы они ни были – преподаватели, научные работники, домашние хозяйки или проститутки – он отнюдь не собирался. Для него они могли представлять интерес (и то лишь теоретически), если бы они на самом деле любили его, а он любил их.
Казалось, переход всех его симпатий и душевных сил от Стеллы к Лене занял совсем немного времени – меньше одного семестра – чтобы в нем самом успела бы произойти какая-то серьезная перемена, определяющая иной ход всей его дальнейшей жизни, но, тем не менее, она действительно произошла. А причиной перемены было то, что в нем, наконец, вызрело окончательное убеждение – БОГ ЕСТЬ! Да, не догадка, не гипотеза, не объект сомнений – именно бесповоротное убеждение, которое почему-то называют только верой. Вся предшествующая жизнь, включая Стеллу, недвусмысленно свидетельствовала о том, что случайного нахождения счастья не бывает и в ПРИНЦИПЕ не может быть. Возможна лишь Небесная награда такого рода, даже если и не дано будет узнать или догадаться, за что она Дана. Да разве это было очень важно в сравнении с полученным бесценным даром? Куда важнее было заботиться о том, чтобы его не утратить, не распылить, не променять.
Да, именно в то время в его голове сомкнулось представление об отнюдь не только физиологическом происхождении любви, необходимой для продолжения рода – и даже о преобладании в ней несказанного и нематериального – с мыслью о ее непосредственном происхождении от Господа Бога. Это стало исчерпывающим объяснением чуда, озаряющего душу, сердце и ум, да, собственно – и всю жизнь после его дарования, нисхождения из неведомой Небесной Дали сюда, на грешную Землю.
И тогда же до Михаила дошло, почему его так тянет к себе бесконечно разнообразная красота нерукотворного мира, превосходящая силой воздействия все, что способен создать человек. Благодаря в основном походам, он уже немало успел насмотреться, и красота, как очень скоро выяснилось, не только влекла, но и заставляла, обязывала думать, стараться проникнуть в ее и, кстати, в свою праоснову, поскольку интуитивно он уже знал, что принадлежит этому Миру в несравненно большей степени, чем Мир принадлежит ему, да и вообще всему человечеству.
Природа воспринималась им Храмом Божьим, но отнюдь не церковью, будь то культовое здание, или социально-культовый институт. Даже после безусловного признания Бытия Бога Михаил не изменил своего интуитивного неприятия церкви как обязательного посредника между Богом и людьми. Напротив – только укрепился в этом убеждении, несмотря на то, что прежнее отношение к религии у него изменилось.
