Безусловно, в условиях абсолютного господства коммунистического атеизма у советского ребенка, подростка, юноши и молодого человека и не могло сложиться сколько-нибудь объективное отношение к религии и церкви. Массированная пропаганда по радио, в прессе, даже в кино делала свое дело, воспитывая неприятие поповщины, церковных обрядов, церковных авторитетов. Хорошую службу служила атеистам-пропагандистам и сама церковь – с ее пышными архаическими, не имеющими ничего общего с бытом нищих людей ритуалами, невнятным для светского слуха напевным бормотанием, изобилующим забытыми и вовсе неизвестными старославянскими терминами, а также и тем, что многие, очень многие священнослужители грешили пьянством и блудом и были далеко не так культурны, чтобы могли по праву считаться достойными своей пасторской роли. Правда, советская пропаганда и словом не обмолвилась о достойных, воистину праведных и героических представителях духовного сословия, которые любому смертному могли бы служить примером верности своим убеждениям, способности переносить гонения, терпеть невыносимые условия жизни, рисковать жизнью и, не теряя достоинства, расставаться с ней. Но подобных образцовых людей и служителей Бога никогда не было много, и образ развращенного, сытого и эгоистического духовенства, эксплуатирующего веру прихожан в Бога в своекорыстных и низменных целях, тиражируемый атеистической пропагандой, совсем не плохо совмещался с действительностью и оттого прочнее укоренялся в общественном сознании – в том числе и в сознании Михаила.
С годами резкое отрицание поповства у него прошло. В конце концов, многим людям церковь духовно помогала, и посредничество священнослужителей в их общении со Всевышним устраивало их. Однако самого Михаила никакое посредничество не устраивало. Он не представлял, что может быть исповедально откровенным с человеком, в честности которого не уверен по меньшей мере по той причине, что сам его не проверял. Еще важнее было другое – он относился к своей вере в Бога как столь же интимному делу, как любовь, где только он сам – и никто больше – мог устанавливать и поддерживать какие угодно связи со своей избранницей. Как можно было запускать кого-то постороннего в свой глубинный внутренний мир? Кто мог взять на себя всю ответственность за любящего и его проблемы? Только наглец или дурак, или то и другое вместе. И, разумеется, только дурак мог передоверить решение своих проблем человеку, не причастному ни к тайнам любовных отношений, ни, тем более, собственно к любви. В отпущение грехов властью священнослужителя, которое тот давал грешникам от Имени Бога после прохождения формальной и поверхностной процедуры – какой-то смеси покаяния, допроса и вымученных откровений – Михаил не верил совсем. Как можно было вообразить себя освобожденным от ответственности перед Самим Господом Богом за неблаговидные дела ценой всего лишь формального собеседования tet-a-tet с человеком, одетым в форменную одежду, когда фактически только эта форменная одежда является свидетельством его права ревизовать твою душу, судить о степени тяжести твоих прегрешений якобы по «абсолютным критериям Всевышнего», и в конце концов объявлять о Небесном прощении? Это надо совсем в себе совести не иметь, чтобы вследствие такого простейшего ритуального действа почувствовать себя избавленным от гнета угрызений, да еще и радоваться, что плата за «прощение» столь невелика.
