Была у Михаила и другая мечта – сделаться знаменитым прозаиком. Для этого необходимые качества у него имелись за исключением одного – он оказался не способен создавать «проходные» вещи, то есть те, которые те или иные редакции согласны были бы пропустить в печать. Обрабатывать в свою пользу редакторов Михаил считал ниже своего достоинства, вносить же в свои произведения исправления, которые они предлагали – тем более. В итоге ему пришлось довольствоваться сознанием, что он сделал именно то, что хотел, и так, как хотел, и не допустил никакого компромисса в ущерб своей авторской совести. Поэтому он смирился с тем, что его вещи не смогут увидеть свет. Оказалось даже, что совладать с амбициозными планами и мечтами ему удалось даже легче, чем можно было ожидать от своей самолюбивой натуры. К счастью, для нее сохранение самоуважения значило больше, чем публичный успех. Запретить писать ему, неизвестному автору, все равно никто не мог, а отсутствие перспектив публикации, как выяснилось на практике, лично его совсем не расхолаживало. Михаил полагал, что заслужил право считать себя скромным человеком и при этом хорошим писателем. Спрашивать же посторонних, разделяют ли они мнение его о себе, он считал абсолютно ненужным, хотя близким людям давал свои вещи читать. А вот стать философом, способным совершить крупный прорыв в мировоззрении, Михаил напрямую никогда не мечтал, просто надеялся где-то в самой глубине души. Что именно питало в душе эту скромную, лишенную какой-либо амбициозности надежду, Михаил так и не сумел понять. Однако, начав эту работу в возрасте сорока восьми лет и не думая ни о каких возможных взлетах на этом поприще, он не оставлял ее в течение почти полутора десятков лет, покуда не разработал с Божьей помощью удовлетворяющую его непротиворечивую внутри себя и адекватную действительности систему. В этот период он уже мало занимался литературной работой, однако не забросил ее совсем. Просто философские занятия в тот период увлекали сильнее и именно они привели его в конце концов к сознанию исполненного перед Богом долга, по крайней мере – в той степени, когда не совсем стыдно за себя с творческой стороны.
Возможно, о прижизненной славе философа Михаил не помышлял еще и потому, что не имел перед глазами примеров такого рода.
Да, Платон и Сократ, Аристотель, Декарт, Кант и Гегель были известны при жизни довольно широко. Но разве главная слава и мировая известность не пришли к ним потом? Надеялся ли Михаил на то, что слава настигнет его подобным образом? Честно говоря – не рассчитывал и не надеялся. Но мысленно такое завершение своих трудов все-таки допускал, считая, правда, что это не так уж важно. Главным итогом и главной своей наградой Михаил считал счастье достичь откровений и право явиться на итоговый отчет пред Очи Господа Бога не с пустыми руками и не с пустой головой. А будет достигнутое им, Михаилом Горским, решение его личной сверхзадачи действительным решением очередной сверхзадачи, стоящей перед всем человечеством, судить было не ему, но если даже так и окажется, то сейчас для него это не имело значения. Достаточно было знать, что в его трудах содержатся ключи к пониманию законов протекания жизни, к чему до сих пор человечество подступалось узким фронтом и вслепую, отчего и работало в значительной мере на холостом ходу. Разумеется, Михаил не питал иллюзий насчет того, что знакомство с его философией избавит человечество от топтания на месте и от ошибок, которых стоило бы избежать, но ведь кто-то из людей все же мог бы с ее помощью сознательно оптимизировать свою деятельность и в итоге достичь еще большего, чем его предшественник – Михаил.
Не спалось. Михаил попробовал найти в эфире успокаивающую музыку, но почти везде натыкался либо на раздражающий треск, либо на непонятную речь. Давно пора было уснуть, но сон не шел, как в тот первый памятный день на Ладоге, когда он пошел совсем один – без Марины и без Террюши, в точности как сейчас.
В тот вечер Михаил как раз вышел из устья Тихой протоки Вуоксы на широкий простор. С юго-востока катила довольно приличная волна, несмотря на то, что акваторию еще частично прикрывали острова. С непривычки в «Колибри» он чувствовал себя не вполне уютно на беспокойной воде, но вскоре втянулся и перестал думать о волнении и примерно через час оказался у Черного острова, который в прошлом походе сюда с Мариной и детьми они дружно назвали Золотым. Именно с его скал перед ребятами – Колей и Аней – распахнулась вширь и вдаль бесподобная Ладога, дивное пресноводное море, чудо европейской континентальной России. Тогда они вечером подошли к острову в штиль и спокойно втащили с Колькой байдарки на почти вертикальные скалы северного мористого берега. Утром тоже светило солнце, сверкала бриллиантами синяя-синяя вода, негромко плескавшаяся у подножия рыжевато-охристых скал.
