Она стала испытывать неведомую доселе тоску и отчуждение, которых не ведала даже в момент приезда в Советский Союз девять лет назад. Тогда Лейла не знала языка, не была знакома с городом, холод, дальние расстояния и лица вокруг казались непривычными, и, тем не менее, все быстро стало близким и понятным. Теперь же, когда она привыкла ко всему и выучила русский, от окружающих ее будто отделяло огромное расстояние, которое беспрестанно увеличивалось.
После окончания рабочего дня Лейла возвращалась домой – как всегда, одна, безлюдной дорогой, в печальной темноте. В одиночестве садилась в автобус, в одиночестве выходила, в одиночестве шагала и дышала холодным воздухом, в одиночестве мерзла. Она приходила домой, недолго занималась домашними делами и вскоре засыпала, чтобы проснуться к следующему дню, где не было ни любви, ни друзей, ни мимолетной радости, ни надежды, и он пробегал, принося с собой одну лишь усталость.
Нестерпимое одиночество одолевало Лейлу все сильнее. Единственным человеком, с которым она любила посидеть в свободное время, был Владимир Петрович, охранник центра. В первое время этот бывший армейский офицер, ныне отставник, решил, что в его обязанности входит следить за дисциплиной работников, контролировать их приход и уход. Но когда служащие пожаловались на его армейские приемы, владелец центра вызвал его к себе и сказал:
– Я благодарю вас за внимание к вопросам дисциплины, но будет лучше, если вы начнете следить за тем, чтобы в центр не заходили посторонние, а вопросы рабочей дисциплины оставите мне.
И хотя он понял предупреждение, опоздания работников продолжали сильно раздражать его.
Владимир Петрович привлек внимание Лейлы на вечере, устроенном в честь первой годовщины основания центра. Вечер был неорганизованным и вскоре перешел в попойку. Вначале Владимир Петрович молчал и при каждом произнесенном тосте, прежде чем выпить, делал глубокий вдох, затем выливал одним махом содержимое рюмки себе в рот и с шумом выдыхал. Казалось, он не просто пил, а глотал спиртное всем телом и всеми органами чувств.
С каждой выпитой рюмкой язык его развязывался все больше и больше, и в какой-то момент охранник неожиданно встал, попросив внимания и собираясь произнести тост. Все умолкли, прислушиваясь к нему. Он неторопливо заговорил:
– Этот стол и то, как быстро он был организован, напоминают мне застолья, которые мы устраивали раньше в армии – быстренько и как попало. – Он немного помолчал, задумавшись, затем продолжил, растягивая слова: – Все тогда казалось вкусным, даже если это был кусочек черного хлеба, посыпанный солью. – Он снова умолк, словно подбирая слова. – Я думаю, причина в том, что тогда мы ощущали сытость и достаток, – не в прямом смысле, а достаток другого рода, который придавал всему незабываемый вкус. Сытость, исходившая от ощущения силы и веры в самих себя.
И вновь замолчал, раздумывая. Было ясно, что он хочет продолжить речь, но Николай-владелец центра – воспользовался паузой и, поднявшись, сказал:
– Хорошо. Предлагаю выпить за защитников родины. За здоровье Владимира Петровича, друзья! – и поднял бокал.
– За Владимира Петровича! – повторили за ним все с воодушевлением и признательностью за то, что их избавили от речи и воспоминаний, которым, казалось, не будет конца. Поднявшись с мест, чокнулись бокалами и дружно выпили. Потом сели, а Владимир Петрович все стоял и глядел на собравшихся. Он не окончил свою речь. Однако теперь ему было трудно продолжать, так как никто не хотел его слушать.
– Что вы стоите, Владимир Петрович? Садитесь. Вы произнесли прекрасный тост, позвольте поздравить вас, – сказал Николай и пожал ему руку. И Владимир Петрович сел, не сказав больше ни слова. Но он продолжал пить и с интересом прислушивался к речам.
Он напомнил Лейле ее отца. Более того, временами ей казалось, что этот сидящий за столом, молчаливый, грустный и потерянный человек – ее отец.
Он продолжал пить. Остальные вставали со своих мест, танцевали под громкую музыку, затем возвращались, чтобы выслушать очередной тост и чокнуться бокалами, или посмеяться над чьей-то шуткой. Они от души смеялись всему, даже совсем несмешному. А Лейла то и дело возвращалась взглядом к подавленному, сидевшему в одиночестве мужчине. Она подошла и села рядом с ним.
– Мне понравился ваш тост, – обратилась она к охраннику.
Владимир Петрович удивленно посмотрел на нее. От выпитого взгляд его был блуждающим.
– Наверное, я сказал не то, что надо. Они правы. Люди празднуют основание центра, а я рассказываю им о побежденной армии, которой больше нет. Какая глупость!
– Нет, не глупость. Мне, например, хотелось, чтобы вы договорили.
Он кивнул ей с грустной улыбкой, в которой сквозила признательность.
– Я никогда не думал, – продолжил он, – что в конце концов стану работать сторожем в спортивно-оздоровительном центре для богатых и воров. Но что тут скажешь! Жалко. Мы были великой страной, а теперь…
И Лейла, не раздумывая, спросила:
– Вы знаете, что мой отец был коммунистом?
Он не выразил удивления, а только покачал опущенной головой. Затем поинтересовался:
