Он мог стерпеть любую боль, но только не тоску по Людмиле! Максим Николаевич не представлял, что горечь возвращения в квартиру окажется сильней горечи одиночества. Ледяной февральский ветер превращал улицы в белый замерзший ад, вызывая в душе жгучую тоску по теплу.
Люды в квартире не было, и он стал жить надеждой на ее возвращение.
Но когда Люда вернулась, он испытал шок от исходившего от нее холода, напоминавшего мелкий снег, который равнодушно засыпает все живое и превращает его в холодный лед невыносимого отчуждения.
Это была другая Людмила, более жестокая в своем великолепии, преобразившаяся до неузнаваемости. На ней была роскошная одежда и дорогие украшения. Она вернулась из поездки, нагруженная чемоданами и взволнованными рассказами о другом мире, который Наталья не могла представить себе даже во сне. Максим Николаевич сидел в своей комнате, задыхаясь от тоски, пытаясь промочить пересохшую глотку холодным чаем, невольно напрягая слух и вслушиваясь не в разговор, а в голос Люды.
В дни ее отсутствия, когда этот голос не звучал, мир был немым и выражал себя одним беспорядочным шумом.
На кухне Люда рассказывала Наталье о ночных огнях Парижа и его улицах, которые во время дождя блистают, как зеркала, о красочных магазинах, чистых автобусах и обходительности парижан. Наталья же время от времени вставляла, вздыхая:
– Да, нам до них еще далеко.
Максим Николаевич не смог побороть желания ощутить дыхание Люды. Выйдя из комнаты, он прошел перед ней несколько раз. Но она его не заметила – ни взглядом, ни словом. Словно он был ничто. Иссякла даже ее всегдашняя склонность к пререканиям с ним.
Максим Николаевич чувствовал, что находится на грани краха.
На второй день после приезда пришел Виктор. Максим Николаевич видел, как Людмила встретила его с распущенными волосами, спадавшими на плечи, в розовом шелковом разлетающемся халате, распространяя в воздухе душистый аромат, будто недавно распустившийся цветок.
– Я ждала тебя, – сказала она ему, целуя в щеку.
В ту ночь, когда все остальные уже спали, а Максим Николаевич валялся без сна, посреди ночной тишины он услышал стон Людмилы, словно она изнывала под тяжелой ношей. Он поднялся и сел на кровати, задыхаясь, унылыми глазами вглядываясь в темноту, чувствуя, как ее сладострастные стенания вонзаются в него подобно мечам и разрывают душу на части.
Наутро он вывел собаку. На дворе стоял двадцатиградусный мороз.
Максим Николаевич шел, сам не зная куда, вдыхая тяжелый морозный воздух, и глаза его отказывались различать окружающий мир. Он тонул в темном тумане, сгущавшемся все больше и больше, и мир вокруг приобретал могильную черноту.
А Люда, не обратившая внимания на его присутствие, не заметила и его отсутствия. После возвращения из Парижа она стала раздражаться по поводу квартиры, будто не жила в ней никогда раньше. Привыкнув за две недели к роскошным парижским ресторанам, она теперь с отвращением смотрела на кухню, где по стенам, посуде, раковинам и старым шкафам свободно разгуливали тараканы. Она вернулась в свою комнату, обставленную ветхой мебелью, после двух недель, проведенных в пятизвездочной гостинице. Ей стало противно мыться в старой ржавой ванне, которой было никак не меньше полувека.
– Если хочешь, я куплю тебе новую квартиру, – сказал Виктор, когда жалобы ее участились.
– Нет, я хочу эту квартиру. Хочу иметь ее целиком и сделать в ней шикарный ремонт, – заявила она твердо.
– Никаких проблем! – ответил Виктор.
Он взял на себя разговор с хозяином комнаты, которую снимала Лейла, чтобы уговорить его продать комнату. Также он стал решать вопрос Ивана, который владел половиной комнаты, где жила Люда. Что касалось Наташи и Максима Николаевича, то Люда сказала:
– Этих двоих оставь мне.
Хозяин комнаты, которую снимала Лейла, попытался воспользоваться случаем и продать ее по назначенной им цене, но после встречи с Виктором подчинился и согласился на цену, названную нежданным покупателем. Люде не стоило особых усилий уговорить Наташу, особенно когда той предложили в обмен на комнату отдельную однокомнатную квартиру с удобствами.
Осуществилась ее мечта – пожить наконец в отдельной квартире, но она почему-то не испытывала никакой радости. И пока готовилась к переезду, постоянно грустила, не понимая себя. Неожиданно она обнаружила, что ей тяжело покидать квартиру, словно ее вежливо и за награду выдворяли – туда, где ее ждало одиночество и отчуждение. Наталья решила забрать с собой все до мелочей, терзаясь, что не может унести с собой самое главное – воспоминания и мелочи жизни, светлые и темные, посеянные в углах этой комнаты, ее стенах и самом воздухе. Оставшиеся два месяца она жила печальными воспоминаниями. Временами она плакала, выслушивая планы Людмилы по переделке комнаты. Перемены касались не только пола, стен и потолка, – словно кто-то разрушал дорогие годы Наташиной жизни и безжалостно выбрасывал их на помойку во дворе, где им предстояло сгнить под нетающим снегом.
