Дача, полученная Максимом Николаевичем во времена социализма и расположенная в пригороде Ленинграда, пустовала уже несколько лет. Прежде о ней заботилась жена и проводила здесь лето, но в минуту мимолетной славы забыла о ней. Год за годом сырость разъедала стены и воздух деревянного дома, пока Максим Николаевич не открыл дверь. Не успел он переступить порог, как на него повеяло резким запахом гнили. Стоя в дверях и безуспешно пытаясь разглядеть темные глубины дома, он почувствовал, будто вступает в прежнюю жизнь, которая растворилась в его памяти, как растворилась внутренность дома в мутном мраке, где, издавая унылый гнилостный запах, витали призраки разложившихся дней. И едва угасающий дневной свет лениво проник в дверь и добрался до углов, перед Максимом Николаевичем открылась горькая правда: из дома было украдено все, что можно украсть, и он опустел, как и его жизнь.
Дачный домик состоял из двух комнат и веранды, которая одновременно служила кухней. Он вошел, минуя веранду, и зажег свет в одной из комнат, затем, озираясь, остановился посреди нее вместе с собакой. На лице его не было волнения, – он не удивился, хотя и не ожидал такого. Максим Николаевич напоминал человека, стоящего перед зеркалом и спокойно взирающего на хорошо знакомое изображение – картину времени.
Случившееся с домом было неожиданностью, поскольку хозяин вспоминал о нем лишь как о месте, где можно найти уединение. И ему не приходило в голову, что дом нетрудно ограбить и разорить.
Максим Николаевич стоял, держа в руке пакет с едой, купленной им для собаки, без единой мысли. Затем опустился на голый пол, прислонившись спиной к стене. Собака села рядом, словно его тень.
Он не знал, сколько времени просидел так, глядя в пустоту, не сомневаясь, что руки и ноги дрожат не столько от ледяного воздуха, сколько от беспощадного холода, охватившего его душу. Он наклонился к собаке и прилег рядом с ней, желая согреться больше ее присутствием, чем теплом ее тела. И подумал, что он и собака понемногу растворятся в этой пустоте, рассеются и исчезнут, когда наступит утро. Эта мысль не вызвала у него сожаления. Напротив, он ощутил странное умиротворение, решив, что полное небытие, когда от него не останется ничего – ни тела, ни души, – идеальный конец его существования. Эта мысль увлекла его до такой степени, что он вздохнул, сожалея о ее несбыточности даже в том случае, если бы его последним завещанием дочери было не предавать его тело земле, а сжечь и рассеять пепел по ветру.
Голова Максима Николаевича находилась близко от собачьего сердца, и он слышал его быстрые удары. Потом он закрыл глаза, и удары сердца перешли в быстрые шаги людей, передвигавшихся в каких-то мутных картинках: его маленькая дочка Аня в резиновых ботиках, убегающая от внезапно хлынувшего ливня и вбегающая в дом, недовольный голос Ларисы, приказывающей ей снять грязную обувь у двери, треск горящих в печи дров, затем – снова голос Ларисы, просящей его собрать развешанное на дворе белье. Максим Николаевич быстро поднялся и, выйдя во двор, увидел Люду, собирающую белье. Не успел он приблизиться к ней, как она тут же пропала. Исчезла, будто ее и не было, хотя от белья оставались лишь те предметы, которые она не успела снять. Он с удивлением оглянулся вокруг и вновь увидел ее – голую, купающуюся под дождем. Он направился к ней тихим шагом, чтобы не спугнуть вторично, но она исчезла снова, словно тело ее растаяло под дождем. Больше он не видел Людмилу, хотя обыскал все углы. Тем не менее, он ощущал ее присутствие в дыхании высоких сосен и в шуме дождя, в порывах ветра, в оставшемся белье и… в нем самом. Максим Николаевич очнулся, но его все еще мучило горькое чувство разочарования. Он с ужасом подумал, что его сознание, уставшее думать о Люде наяву, будет неизбежно думать о ней во сне. И поднялся. Собака беспокойно заворочалась и тоже встала.
Максим Николаевич бросил ей еду на пол, а сам вышел и уселся на пороге дома, натягивая на себя полы пальто и всматриваясь в ночь. И вновь ощутил аромат Людмилы в дыхании величественных сосен и увидел ее лицо. Оно заполняло все вокруг, как ночная тишина, и властвовало над всем – прекрасное и жестокое.
Наутро, когда он ненадолго погрузился в сон, его разбудил женский голос:
– Максим Николаевич! Господи! Почему у вас такой вид? Я еле узнала вас.
