Не успев как следует улечься, он провалился в совершенно черный мир без сновидений. Без пространства и времени. Лучшее место для уставшего. Молохов наслаждался блаженством покоя несколько часов. Уже стемнело за окном. Огромный рыжий кот, которого Боков почему-то назвал Туфель лениво и беззвучно спрыгнул со шкафа. Наступало его время. Время, когда можно было безнаказанно подпрыгнуть и повиснуть на ручке холодильника, потянуть ее вниз и проникнуть в ледяной рай.
Крадучись пробираясь по коридору, Туфель воровато покосился на вздрогнувшую входную дверь и на всякий случай уселся, проводя лапой по усам. Подозрительный шум прекратился. Туфель фыркнул и не колеблясь более ушел на кухню.
Дрожащие красные цифры электронных часов, заключенных в поцарапанный зеленый корпус, на секунду замерли и превратились в две двойки и два нуля. Одновременно с негромким пищанием маленького динамика оглушительно затрезвонил допотопный телефон, стоявший на полу возле дивана. Молохова подбросило вверх. Он сослепу пошарил в воздухе на уровне глаз, но потом вспомнил, где находится и опустил руку вниз.
— Слушаю.
— Ты что там дрыхнешь? — послышался голос Бокова, нервный и напряженный до отказа.
— А что, долго ждал?
— Вообще-то нет, но голос у тебя как у заядлого алкоголика. Такой бывает только у посетителей нарколога или у только что проснувшихся.
— Потрясен твоими способностями в области дедукции, — промямлил Молохов, поудобнее усаживаясь. — Чего звонишь?
— Я сегодня приеду или совсем поздно, или не приеду вовсе. Так что разговор наш откладывается на завтра.
— Подожди, но может хоть выскажешь свое отношение, чтоб мне времени не терять…
— Старик, это не телефонный разговор. Считай, что ты не один, это все, что я могу тебе сказать.
Дима поднял глаза к небу, чтобы прошептать нечто вроде благодарственной молитвы.
— А что там у тебя случилось? — спросил он, протирая левый глаз.
— Маргариту Славину убили, — нехотя произнес Сергей и что-то невнятно добавил в сторону. — Это ты все и так узнал бы завтра из газет. Большего пока не скажу. А вообще, я сегодня крупно облажался, надо было слушать интуицию.
— Славина? — Дима прислушался к гудкам отбоя и помахал трубкой в воздухе. — Где-то я слышал это имя…
— Это, балерина, — произнес Эскулап, появляясь из темноты. — Подававшая большие надежды, надо сказать. Кроме того, одноклассница моего сына. Я видел несколько ее выступлений. Вся беда в том, — продолжал старик, вынимая трубку из окоченевших пальцев Молохова и аккуратно опуская ее на рычаг, — что связалась она не с тем, с кем надо.
Он двумя пальцами вытянул из нагрудного кармана пиджака знаменитый мундштук. Появившаяся вслед за ним сигарета вскоре уже дымила, испуская приятный аромат дорогого табака.
— Все беды у современных девушек, да и вообще у людей, — наставительно сказал Эскулап, — сводятся, в сущности, к тому же самому.
Старик благодушно сцепил руки на животе. Струйка дыма поднималась вверх, немного затуманивая прищуренные глаза. Молохов постепенно оттаял и одновременно вдруг ощутил, как хаос спутанных мыслей, приведенный в порядок снов, медленно выстраивается в нечто четкое и логичное. Горло стиснуло.
— И что теперь? — откашлявшись спросил Дима. — Расстрел на месте или повесишь, как Генку?
Эскулап приподнял узкие плечи, скривив рот в неопределенной гримасе.
— Как догадался? — равнодушно произнес старик, усаживаясь на подоконник и стряхивая пепел в цветочный горшок. — Насчет Генки?
Молохов вяло усмехнулся. Сев прямо, он глазами поискал вокруг что-нибудь тяжелое. Самым тяжелым предметом в зоне досягаемости была диванная подушка. Оставалось только тянуть время в надежде на…
“Хоть что-нибудь, черт возьми!”
— Как догадался говоришь? Очень просто. Из разговора с тобой ежу стало бы понятно, что ты старый НКВДешник, КГБшник или что там еще.
— Ну и?
— Ну и вот. Приемы у тебя, папаша, классические. Вернее, у вас с майором. Один следователь играет роль маньяка и злодея, чередуя свои угрозы и брызганье слюной с другими сеансами, во время которых арестованный попадает в руки другого офицера — доброго и ласкового, который не запугивает, а наоборот уговаривает, выражая сожаление и сочувствие и одновременно те же бумажечки с признанием вины на подпись сует.
Словно математик, решивший сложную задачу, Дима рассмеялся с облегчением и почти дружелюбно взглянул на молча дымящего Эскулапа.
— Впрочем, дед, был я к тебе, кажется, несправедлив. Методику ты все же улучшил. Ты не сочувствие выражал, а помощи моей попросил. Браво! Из тебя вышел бы отличный психолог. Так я повторяю вопрос, что со мной будет?
— А ничего, — сказал Эскулап. — Ты свое дело сделал, так что все в порядке. Кстати, я и так хороший психолог, помимо всего прочего.
Молохов покачал головой.
— Может расскажешь, все как есть, старик, — попросил он. — До того осточертели все эти тайны и недомолвки. Давай я сам начну, чтоб тебе легче было. Ты ведь рассчитал, что я пойду к Сереге, верно?
— Это, твое слабое место, — кивнул Эскулап.
— Кто? Сергей?
