– Так! – коротко подтвердил Павлов и, поразмышляв, добавил. – Только вы бы видели тех патрульных «фазаня'т»8. Все трое, как на подбор – худющие, будто весенние грачи, какие-то даже заморенные… Да и начальник ихний, пехотный старлей, тоже недалеко ушел – ростом под два метра, а тощий, как шест. Короче, я бы на раз-два с ними разобрался, но не стал этого делать. Во-первых – жалко пацанят, а во-вторых, почему-то было наплевать, что меня задержали. А насчет генеральских часов так думаю: на каждого разгильдяя, типа меня, их даже у «Бати» не хватит…
– А как же его установка, насчет того, что десантник не имеет права попадать в плен?
– Что я могу сказать, товарищ гвардии лейтенант? – вопросом ответил Павлов. – Я и ротного подвел под монастырь, и вас, и старшину Гусарова и, получается, самого Василия Филипповича Маргелова… Знаю, что теперь все ребята будут меня презирать, и понимаю, что заслуженно. Десантник, а дал захватить себя какой-то зачуханной пехтуре', позорище для всей дивизии!
– Никакого позора здесь нет, это просто жизнь с ее непредсказуемыми поворотами… – твердо возразил Игорь и поинтересовался. – Но я так и не понял, почему вы в самовольную отлучку подались?
– Сам не пойму, как это получилось… – виновато потупившись, тяжело вздохнул солдат. – Письмо прочитал – хоть волком вой. Когда у меня плохое настроение, то одному побыть хочется. А как побудешь? Кругом люди, люди, и все суются с вопросами: «Чё ты такой смурной, Миха? Чё случилось? Расскажи! Поделись! Объясни!»
Осточертело всё это, честно говоря… Вот и ушел из распола'ги, перелез через забор, подался в лес, костер запалил… Не помню даже, сколько времени там возле ручья просидел. А потом на меня патруль наткнулся…
Игорь помолчал, сосредоточенно вертя в руках авторучку, затем спросил доверительно перейдя на «ты»:
– А почему именно в лес направился, Михаил?
– Люблю я его… Посидишь вот так, один, подумаешь о том, о сем, душа и отойдет, жить легче становится. Я дома часто в лес ходил, на охоту там, на рыбалку… Отец пьяный придет, бухте'ть и цепляться ко всем начинает, а я собираюсь – и в лес, к реке поближе. Сестренку брал с собой, брата, а там и рыба, и костер, и уха… Так и жили… – будто застыдившись своей откровенности, Павлов внезапно оборвал рассказ.
– Да-а-а… – неопределенно произнес Игорь, машинально перелистывая лежавшую перед ним тетрадь. – А почему сразу не рассказал обо всем мне и замполиту, Михаил?
– Жаловаться не привык, товарищ лейтенант. Сейчас-то рассказал только потому, что знаю, как вам досталось из-за меня. И, потом, время у меня было подумать, десять суток на гауптвахте, это… – солдат замолчал, и вдруг неожиданно спросил:
– Скажите, товарищ лейтенант, кто ваш отец?
– Музыкант, заслуженный артист Советского Союза, работает в консерватории преподавателем музыки по классу фортепиано… А почему вас это интересует?
– Он вашу мать по-пьяни не гоняет, поди?
– О чем ты, Михаил! Я и слышу-то об этом впервые! А почему мать не уйдет от такого изверга?
– Куда она пойдет? Родни у нее нету, сама больная, детей – охапка… Их как-то надо поднимать… А батя не все пропивает, слава Богу…
– Нд-а-а, ситуация… – Игорь взял продолжительную паузу. Потом подытожил. – Ну что ж, побеседовали мы весьма доверительно и, надеюсь, со взаимной пользой. Спасибо тебе за откровенность, Михаил. А теперь командирский вопрос: скажи, как собираешься служить дальше?
– Служить буду, как и служил, больше вам не придется отвечать за меня, можете поверить, – Павлов прямо смотрел Игорю в глаза.
– Тогда на этом и завершим, – лейтенант встал из-за стола. – А сейчас ступай во взвод, отдыхай. И еще: это, конечно не мое дело, но я бы хотел, чтобы ты не таил злобу на отца, Михаил. Может быть, все еще переменится к лучшему.
– Навряд ли, товарищ лейтенант, – с сомнением покачал головой Павлов. – Сколько уж лет все одно и то же… Я как со службы вернусь, попробую в район уехать, люди там говорят нужны в Сельхозтехнике. А я ведь механизатор широкого профиля, курсы закончил. Глядишь, квартиру со временем дадут, а потом мать, сестру с братом и бабушку к себе заберу…
– А вот это уже совсем другой разговор, – тепло улыбнулся Игорь.
Во Владивостокском порту вторые сутки шла разгрузка огромного океанского сухогруза, прибывшего из Иокогамы. Могучие портовые краны доставали из необъятных трюмов исписанные иероглифами ящики со станками, многотонные тюки с мануфактурой, бочки с красителями, и, по мере того как корабль освобождался от груза, все выше поднимались из воды его борта, исхлестанные над ватерлинией жестокими океанскими волнами.
Последний трюм разгрузили уже поздней ночью. Контейнеры с радиоэлектронной аппаратурой, предназначенной для Федеративной Республики Германии и отмеченной в судовом реестре под литером «груз срочной доставки», установили на железнодорожную платформу.